Город Бабра бесплатное чтение
![](/img/b/77890.jpg)
© Маргарита Краска, 2023
ISBN 978-5-0059-6555-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Радуга по-итальянски
Мелко нарежьте облака, перемешайте ветры, обжарьте молнии до грома, добавьте щепотку звезд, полученную смесь растворите в сиянии солнца и залейте это все теплым дождем.
Рецепт от автора
She comes in colors everywhere;
She combs her hair
She’s like a rainbow
Coming, colors in the air
Oh, everywhere
She comes in colors
The Rolling Stones – She’s A Rainbow
Боковым зрением я заметил яркий разноцветный шар, пролетевший над крышей автомобиля. В этот момент ворота закрывались, пропуская во двор института одного из профессоров. Кажется, моментально повернул голову, а всё равно не успел разглядеть. Что же это было?
Заворожённо глядя на ворота, я ощутил в голове странную пустоту. Пока тупо пялился на загадочное явление, совсем упустил нить разговора с коллегами. Очнулся, повернулся к ним и прислушался. Верка говорила:
– А я бы стала ведьмой из «Благих знамений»! Ведьмой быть круто, особенно когда у тебя в руках книга точных предсказаний. Очень удобно: не нужно ничего решать, тебя заранее предупредили обо всех ошибках, да и с финансами никаких проблем… – и добавила, слегка опустив голову, – К тому же у нее была такая прекрасная дружная семья, не то что у меня…
Максим – высокий рыжеволосый парень, вечно растрепанный на вид, как будто после бурной ночи – возмущенно мотал головой:
– Серьезно, из всех возможностей ты бы выбрала бытовуху и материальные блага? Как банально! Вот я хотел бы в мир Толкиена, например, стал бы там крутым воином! Рубил бы орков направо и налево, – на этих словах Макс вытащил из ножен воображаемый меч, провел рукой по лезвию и сделал выпад в мою сторону.
– Ага, и тебя прибили бы в первом же сражении! – фыркнула Верка.
Максим жалобно глянул в мою сторону, ища поддержки. А я все никак не мог включиться в беседу, перед глазами маячил тот странный объект – радужный шар. Или не шар?
Верка тоже смотрела на меня. Ее светлые зеленые глазки откровенно намекали, что мне стоит встать на ее сторону в дискуссии. Я собрался с мыслями и все-таки попробовал высказать свое мнение:
– Из всех фантастических миров я бы выбрал те, в которых есть нормальные санузлы. То есть аналоги средневековья, типа «Игры престолов», сразу отпадают. В мире Роулинг довольно опасно: там даже в школе обитают жуткие существа, которые могут сожрать тебя в любой момент. Какие-нибудь «Звездные войны» не лучше: вечная война, бандиты, рабство… Да, я бы, если честно, вообще дома остался!
Верка вздохнула:
– Какой-то ты скучный. Это же просто мысленный эксперимент, мог бы выбрать хоть что-то!
Макс воскликнул:
– Да оба вы скучные, два сапога пара! – и вскинул руки к небу, как будто говорил: «Ну вы только посмотрите на этих идиотов! Вот как им еще объяснить?». А потом отвернулся, затушил сигарету, смешно почесал ухо – резко, как собака лапой – и пошел в сторону лаборатории.
Я задумался. Я скучный? Разве я скучный, если я провожу важные исследования, которые в перспективе спасут мир от экологической катастрофы!
Впрочем, кажется, Верка сказала это без негатива. Она с нежностью смотрела на меня, докуривая свою тонкую ментоловую сигаретку. Я улыбался в ответ. Верка симпатичная, стройная блондинка. Иногда мне кажется, что мы могли бы…
Или я слишком скучный для нее?
Тут я почувствовал, что моя сигарета дотлела до фильтра и стала обжигать пальцы. Я быстро затушил ее о край мусорного ведра и выкинул. Мы отправились вслед за Максом.
Институт располагался в центре города, недалеко от набережной. Здание его было построено еще в дореволюционное время. Колонны на фасаде, башенки на крыше, широкие лестницы, ступени которых стерты более чем за сотню лет миллионами шагов разных людей. Я слышал от прошлого сторожа, что в военное время здесь производили патроны, и в перекрытиях здания навсегда остались заготовки оболочек для пуль. В теории их можно найти, если кое-где расковырять штукатурку.
Выходили курить мы на задний двор института. Здесь фасад не ремонтировали много лет. Зато вид здания со стороны проезжей части сверкал новизной и чистым цветом бледно-оранжевых и желтых оттенков. Не удивительно, ведь недавно к нам приезжал сам президент. Иркутск, как обычно, приукрасили только с той стороны, которую видно из окон бронированной машины в кортеже.
Я шел по узкому коридору, отражаясь в новых блестящих пластиковых дверях лабораторий. На этом новизна в нашем институте фактически заканчивалась. Открывая дверь нашей лабы, я видел древние, давно не крашеные деревянные столы, потертый линолеум, покосившиеся от старости шкафы, с расставленными в них разнокалиберными банками и склянками. Студенты в белых халатах сидели кучкой возле старого компа, ждали, пока загрузится страница в браузере. Еще несколько человек проводили опыт на столе возле стерильного бокса.
А мой опыт стоял на дальнем столе в чашке Петри. За пару дней бактерии разрослись и стал виден узор. Я нарисовал новогоднюю елочку из зеленоватых и красноватых бактерий с помощью микробиологической петли. Колонии теперь видны, и хоть выросли они отрывисто и неравномерно, елочку можно было различить. Я улыбнулся. Верка заглянула мне через плечо и поинтересовалась:
– Это к опыту со сточными водами?
– Нет, это елочка. Смотри, – я протянул ей чашку.
Верка подняла одну бровь, вглядываясь в мое творение. Потом посмотрела на меня, удивленно приподняв брови, спросила:
– А зачем?
– Ну, это красиво, – я смутился.
Пожала плечами, отдала чашку. Заметила коротко:
– Миленько, – и пошла к своему рабочему месту.
Она явно не поняла, к чему это вообще. Жаль. Все-таки не в моем духе девушка, если не способна увидеть красоту в повседневности. «Ну, или все-таки в моем?» – Подумал я, глядя на фигуру Веры, идеальные изгибы которой не мог скрыть даже лабораторный халат. Я вздохнул и постарался отвлечься.
Поднял чашку, посмотрел сквозь нее на свет из окна. Агар пропускал солнце, светился золотом. Как же здорово просто ни с того ни с сего создать кусочек новогоднего настроения в знойный день посреди лета! Жаль, никто кроме меня этого не понимает.
И тут в окне, прямо перед моим взором, под чашкой промелькнул разноцветный шар. Второй раз! Видимо, он обогнул здание за то время, пока я шел со двора в лабораторию. Сунув чашку Петри в карман халата, я кинулся к окну, распахнул его, высунулся, глядя в ту сторону, куда улетел загадочный объект. Шар плыл вдоль тротуара, и его наполовину загораживала невысокая женщина. Воздушный шар? А почему лохматый?
Мной овладел самый настоящий научный интерес, захотелось рвануть следом и посмотреть, но пока я пройду все коридоры, дойду до парадного выхода из здания, я точно упущу его.
Я влез на подоконник.
«Скучный я, значит, да? Вот сейчас увидишь, какой я скучный!»
Лаборатории расположены на первом этаже, окна довольно высоко от тротуара, но я точно могу спрыгнуть без последствий.
Верка вскрикнула:
– Куда? Зачем? Осторожно!
Студенты восторженно захихикали, а я свесил ноги с подоконника и прыгнул вниз. Приземлился почти удачно, как кошка, на четыре конечности. Сначала ноги, потом руки, спружинить и бежать.
Это оказались волосы! Волосы, выкрашенные во все цвета радуги. А под лохматой головой по улице шла полноценная девушка, невысокая и стройная, в джинсах и синей футболке. Я шел за ней, не решаясь обогнать.
До меня дошло, почему мне казалось, что шар летел. Сначала девушку загораживал заезжающий автомобиль, а потом, за окном, я опять же видел над подоконником только голову. И походка у нее такая легкая, даже почти летящая, так что радужная шевелюра практически не двигалась вверх-вниз при ходьбе.
Мы приблизились к светофору. Девушка направлялась в сквер Кирова. Теперь, пока горел красный, я смог подойти и встать рядом. Мельком взглянул на ее лицо. Симпатичная! Полные губы, курносый нос и большие глаза, частично закрытые челкой. Она смотрела в сторону сквера серьезно и сосредоточенно.
Когда загорелся зеленый, мы пошли рядом. Я не знал, что делать дальше, разворачиваться и бежать обратно сейчас было бы странно. Заговорить с ней, напротив, было бы интересно. Но что сказать? Похвалить прическу? Подумал, что это тупо, ей наверняка по сто раз в день говорят, какая она оригинальная. Хотя, с другой стороны, есть люди, которые специально стараются выделиться, и им приятно, когда их усилия замечают. Хоть по сто раз в день.
Меня вот нисколько не раздражали подобные вопросы. Голубые глаза в сочетании с густыми черными волосами на типичном лице азиатского вида многих приводили в смущение. Так что я привык уже миролюбиво объяснять, что я – метис, наполовину бурят. На большую половину, пожалуй. Только глаза и острые скулы от отца достались.
Пока думал о том, стоит ли продолжать диалог, девушка остановилась и развернулась ко мне. Осмотрела меня с ног до головы и спросила:
– Ты собрался меня лечить или изучать?
Я впал в ступор на пару секунд. Вот чего угодно ожидал, но точно не такого вопроса. Скорее был готов начать оправдываться на замечания в стиле: «Молодой человек, вы что, преследуете меня?»
И тут до меня дошло, что я выпрыгнул из окна лаборатории не переодеваясь, то есть в белом халате. Я усмехнулся и ответил:
– Скорее изучать.
– О, это будет непросто!
– Почему?
Она кивнула, сказав:
– Идем, – и полетела дальше.
На самом деле, растерянность при знакомстве давно уже перестала быть для меня проблемой. Все же 26 лет, как никак. Аспирантура, пишу кандидатскую. Надеюсь изменить мир, обнаружив волшебную бактерию, способную очистить океан, не хрен собачий. Что ж меня эта радужная незнакомка так выбила из колеи?
Решил все-таки взять себя в руки, и заодно обрести контроль над нашим странным знакомством. Спросил:
– Как тебя зовут?
– Аркабалена, – гордо, почти надменно, ответила девушка.
Сначала я подумал, что мне послышалось. Это была фамилия, а потом имя «Лена»? Или как? Переспросил. Девушка ответила, что нет, никакая не Лена. И повторила, развернувшись ко мне, громко и четко:
– Мое имя Аркабалена.
Нет, она определенно решила вывести меня из себя.
Во-первых, что за имя такое, нахрен. Никогда подобных не слышал.
Во-вторых, и что мне дальше говорить? По законам жанра она должна была спросить, как зовут меня. Я разозлился:
– А мое имя тебе не интересно?
– Интересно, – ответила девушка равнодушным тоном, – но не прямо сейчас!
Дальше шли молча. Меня начали раздражать ее манеры. Нет, это конечно весело и интригующе: оригинальный внешний вид, необычный вопрос в начале беседы. Но продолжать игру в том же духе дальше не нужно, уже перебор получается. Сейчас по-хорошему пора переходить к ничего не значащей болтовне о погоде, ну или расспрашивать про занятия, учебу или работу. А может просто обсудить наконец, куда мы все-таки идем.
А прошли мы уже мимо «серого дома» – администрации, и быстро двигались в сторону Московских ворот вдоль набережной Ангары. И чего она раскомандовалась? Мало того, что шла впереди, контролируя движение, так еще и в разговоре заняла не просто ведущую, но и какую-то издевательскую, тиранскую позицию. Захотелось сказать ей сердито: «Дура!», развернуться и двинуться обратно, в сторону института.
Вспомнил институт – и он тут же вспомнил обо мне. В кармане завибрировал телефон. Я брал его с собой на перекур, к счастью. Достал айфон из кармана халата и глянул на экран. Верка, конечно. Потеряла. Говорить с ней не хотелось. Вот что ответить, если она спросит: «Где ты шляешься? Почему выпрыгнул из окна?». Я вряд ли готов ответить на эти вопросы. Нажал кнопку «убрать звук» и отправил телефон обратно в карман. Ну да, я еще и в белом халате, очень уместно гулять в таком виде по набережной. Сверх романтично.
Я злобно глянул в сторону Аркабалены. Ар-кабылены. Развернуться и уйти?
Нет, так тоже не пойдет! Мне уже откровенно любопытно, что еще выкинет эта странная Кабылена. И что это за имечко? Ну, допустим, «Арка» – слово относительно международное. Арка – она арка и есть. А что за «балена»? Балерина? Может, все-таки просто Лена? Самая обычная наша Ленка прячется за разноцветными прядями волос загадочной Аркабалены. Наверняка!
Когда дошли до Московских ворот – высокого, в три этажа, сооружения – «Кабылена» остановилась. Посмотрела вверх, на арку ворот. Я догнал ее, встал рядом.
Как приезжему, мне на первом курсе проводили экскурсию за счет университета. Мы с группой студентов проезжали на автобусе по городу и останавливались у популярных достопримечательностей. Я знаю, что ворота эти – не оригинал, первая их версия была построена не слишком прочно и развалилась за пару десятков лет. Меня впечатлило, что копию строили с нуля, при этом полностью повторяя каждый завиток лепнины.
Воссозданная триумфальная арка буквально связывает прошлое и настоящее. Через нее проходили все прибывающие в Иркутск, в том числе и ссыльные декабристы. И вот, она, в точности такая же, как в былые времена, возвышается над нами, как машина времени.
Впрочем, на ворота я уже много раз любовался, так что сейчас меня больше интересовало выражение лица Аркабалены. А было это выражение уже совсем другим, чем в начале нашего знакомства. Девушка восторженно пялилась на древнее сооружение, глаза ее сияли, полные губы растянулись в мечтательной улыбке. Приезжая что ли? Она перевела взгляд на меня, не меняя этого выражения – восхищенного и сияющего. Огромные голубые глаза с разноцветными бликами заворожили меня, мысли успокоились, и я улыбнулся ей в ответ. У меня тоже голубые глаза. Интересно, радужноволосая в линзах, или вот это все сияние и свет – настоящее?
Аркабалена спросила:
– Ну и как тебя зовут?
Вопрос прозвучал естественно, словно не было той долгой паузы и предыдущих непонятных и колких фраз. Голос ее стал приятным, мягким. И я поддался этому настроению. Ответил:
– Майдар.
Она кивнула, сказала, как положено:
– Приятно познакомиться, Майдар.
Все это напоминало какие-то книжки по пикапу. «Раскачка эмоций» – так, кажется, назывался этот финт. То холодная, непонятная, то милая и теплая. Соблазняет меня, получается? Я мысленно усмехнулся. Что ж, я, может быть, даже не против.
Аркабалена тем временем стала расшнуровывать свои грубые ботинки на толстой подошве, сняла их, потом носки, и встала босиком на тротуарную плитку. Я мысленно сделал жест «рука-лицо». Опять она ведет себя странно. Ну да ладно. Посмотрим, что будет дальше. Я решил уточнить:
– Аркабалена – это твое настоящее имя? Или никнейм?
– Это мое новое имя. Я сама придумала. Красиво, правда?
Я чуть не заржал в голос, так серьезно и надменно она произнесла этот пассаж. Да она реально поехавшая. «Детский садик Малышок, через жопу тормозок» – вспомнилась детская присказка.
Тем временем девушка аккуратно поставила ботинки на землю, вложила в них носки, потом выпрямилась, раскинула руки и закрыла глаза. Постояв так пару секунд, двинулась в арку ворот. Она шла медленно, но уверенно, гордо подняв подбородок. Я пошел следом за ней чуть поодаль.
Мы проследовали под воротами, подошли к ступеням. Я испугался что она свалится, дернулся чтобы придержать, но нет. Остановилась у самого края лестницы лишь на пару секунд, потом уверенно спускалась вниз вплоть до последней ступеньки.
Когда волосы девушки взметнулись разноцветным вихрем, и послышался отчетливый: «Ой!», я понял, что она все-таки не подглядывала.
«Вот же дурная голова», – бормотал я сердито, помогая подняться Аркабалене.
Девушка шипела, сидя на земле, сжимая руками голую кровоточащую ступню. Я попросил:
– Покажи рану.
Аркабалена пожала плечами и вытянула ногу. В этот момент меня настигло осознание, что толку от моего осмотра не будет, ведь рюкзак остался в лаборатории. А значит там остались и вода, и пластыри, которые у меня всегда с собой. Видимо, все-таки, не всегда.
Я держал в своей руке маленькую изящную ножку Аркабалены, разглядывал глубокую рваную рану. Вот же дура! Ну куда босиком, здесь же народ бухает, мусорит, опасно же! Я предложил:
– Давай я сбегаю до аптеки, промоем «Хлоргексидином»?
Аркабалена отрицательно помотала головой, забрала у меня ногу и пошла к лестнице, ведущей вниз, к реке. Открыла дверцу в ограде. Там она присела на край и засунула обе ноги в воду. Я поморщился. Очень логично – зачем ей нужен какой-то там «Хлоргексидин», если есть грязная речка? И почему бы не занести новую инфекцию в рану вместо того, чтобы убить старую?
Я снова начинал злиться на нее. Сумасшедшая босая девчонка, промывающая порез в грязной воде – мечта микробиолога. Я не выдержал, спросил:
– Ты вообще нормальная?
Я задал этот вопрос спокойным голосом, так, как будто погодой поинтересовался. Кажется, уже устал от этой самой «эмоциональной раскачки».
Аркабалена поболтала ногами в Ангаре, тяжело вздохнула, как будто приходится объяснять в сотый раз ребенку одно и то же, и проговорила:
– Все хорошо, мне ничего не будет. Смотри, – поднялась с земли, а потом подняла и развернула ногу ступней вверх.
Я присмотрелся, и глазам своим не поверил. Рана выглядела не то, чтобы зажившей. Скорее так, как будто она изначально не была настолько глубокой, чтобы из нее могла течь какая-то там кровь. У меня слегка помутнело в глазах.
Нет, я хоть и ученый, но всяческие эзотерически-метафизические штучки меня интересовали. Ну, с научной точки зрения, конечно. Изучение с целью развеивать мифы, развенчивать сказки. Но точно не с целью в эти сказки верить.
Я не знал, что ей сказать. Кровь залила рану так, что я не смог разглядеть истинный масштаб трагедии? А может само обилие крови сбило меня с толку, и мой мозг преувеличил серьезность повреждений? В таком случае я уже и сам буду выглядеть идиотом, если начну уверять ее, что она должна была бежать в аптеку, а не к реке. Лучше уж промолчать.
Аркабалена пошла наверх, под ворота, видимо, за ботинками. Я шел за ней, пытаясь привести мысли в порядок, вспоминая, как именно выглядела ее травма. В голове была отчетливая картинка с разошедшейся кожей, я точно помню. Странно, как странно…
Надевая ботинки, девушка на секунду задумалась, потом подняла глаза на меня и спросила:
– Так, а про нормальность – может ты имел в виду не ногу? Тебя смутила прогулка под воротами?
Я усмехнулся:
– Ну, и это тоже. Что это было?
– Это был такой ритуал для загадывания желаний. Понимаешь, города очень любят, когда по их дорогам ходят босиком. Это такой акт доверия, все равно что спиной назад падать и ждать что тебя поймают. Просто идешь и веришь, что не наступишь на что-то острое. И город, в благодарность за твое доверие, обязательно поможет осуществить твою мечту.
Я с удивлением смотрел на Аркабалену. Неужели она правда в это верит? И где вообще она услышала о таком странном ритуале? Имея привычку высмеивать подобные глупости, я задал провокационный вопрос:
– А если все-таки наступишь на что-то острое? Значит не сбудется твое желание?
– Нет, ну что ты! Так еще лучше. Это значит, город на тебя за что-то сердился. И вот так выдал тебе то, что причитается. А если до крови порезался – вообще прекрасно, ты получается городу еще и принес свою кровь в жертву. И теперь точно все будет хорошо.
Я тяжело вздохнул. Вот же хитрый ум, красиво выкрутилась. Но у меня еще один вопрос назрел:
– А как насчет места? Ты специально выбрала Московские ворота? Это какое-нибудь «место силы», да? – Я вложил в свой вопрос нотки сарказма, но ее это нисколько не проняло. Аркабалена спокойно ответила:
– Не то чтобы место силы. Для этого ритуала не важно, где ты его проводишь. А ворота я выбрала просто потому, что это красиво. Знаешь, иногда нужно делать какие-то вещи просто потому, что это красиво.
И улыбнулась, загадочно глядя в даль.
Я хотел опять было закатить глаза и подумать что-нибудь уничижительное насчет странной девчонки, но в какой-то момент осекся, и мыслемешалка в голове заткнулась. Засунул руку в карман халата и вытащил чашку Петри с елочкой. Протянул ей. И проговорил тихо:
– Да. Знаю.
Аркабалена взяла чашку в руку, посмотрела на елочку, улыбнулась. И ответила также тихо:
– На самом деле меня зовут Алтан. Мне просто очень захотелось стать на время радугой, вот и имя себе выбрала соответственное. Arcobaleno с итальянского – радуга. Зови меня так, ладно? Можно просто Арка.
Тихо шифером шурша…
У каждой крыши есть свой стиль перемещения. Все зависит от таракана за рулем.
Народная мудрость
Я вернулся в лабораторию только через два часа. Рабочий день уже подходил к концу, меня все потеряли и телефон был полон пропущенных звонков и не отвеченных сообщений. Появление мое произвело фурор. Со всех сторон сыпались вопросы, на которые я отвечал загадочно: «Так было нужно…», «Так получилось…».
Мысленно я все еще гулял с Алтан-баленой по набережной, продолжая наш диалог в своем воображении. Удивительная все-таки девушка, хоть и помешанная слегка на всяческой эзотерике. Она искренне воспринимала города как живые организмы, считала, что с ними можно общаться, что они могут любить или не любить определенного жителя.
Ох, я же забыл спросить, может, она посчитала красивым провести свой ритуал под воротами, потому что они в форме арки, а у нее в имени тоже «арка»? Ой, нет, меня точно заносит. Кажется, во мне включилась та загадочная логика чокнутых ребят в шлемах из фольги, для которых любое совпадение – признак тайного заговора. Надо с этим завязывать. А еще надо снять данные с опыта и собираться уже домой.
Верка ходила, дулась на меня. Обиделась, что я ничего ей не объяснил. Нет, ну а что я должен был ей сказать? «Я хотел порисоваться перед тобой, но в процессе переключился на другую девушку». Лучше уж промолчать…
Вера умопомрачительно красива, словно сошла с обложки глянцевого журнала. И очень умная, несмотря на стереотипы о блондинках. Тьфу, какие еще стереотипы? Я же ученый. Даже думать о такой ерунде – позорно.
Прекрасная, милая Вера, близкий мне по духу человечек. Она понимает меня, как никто другой, ведь она тоже не видела материнской любви в детстве. Дочь актрисы, уехавшей делать карьеру в Москву – это почти сирота. Мы оба до боли нуждались в любви, вот только я предпочел замкнуться в себе и притупить эмоции, а она осталась открытой и чувствительной, и от этого еще более привлекательной.
Вот только немного обидно, что не могу поговорить с ней о том, что действительно важно. Страшно опозориться, сделать или сказать что-то неправильно при человеке, к которому неравнодушен. Перед потенциальным партнером все ходят на цыпочках, распушают павлиньи хвосты, выпрямляют спины и расправляют плечи, стараясь выглядеть лучше, выше. Это часть ритуала размножения вида Homo sapiens, ничего не поделаешь.
Я прислушался к внутренним ощущениям: а могу ли я поговорить с Аркабаленой о чем угодно? Судя по всему, да.
Когда шел домой, продолжал прокручивать в голове наши странные разговоры. Сидя в автобусе, держал телефон в руках, размышляя, стоит ли написать ей сообщение. Мы обменялись номерами и теоретически я мог продолжить диалог. Но сомневался – стоит ли? И что именно написать?
Может, спросить все-таки про ворота, что за желание она там загадала? Или, наоборот, рассказать что-то интересное про себя и свои взгляды на жизнь. Например, про какое-нибудь научное открытие, сравнимое по крутизне с магией. Или прислать ссылку на страницу учебника мат статистики, где доступно разъясняется, почему не каждое совпадение означает закономерность. Впрочем, таким как она не объяснишь, ей не хватит образования, чтобы это понять. Живет в своем мирке, в своем коконе из убеждений. И ничего кроме – не воспринимает. Как и моя мама когда-то.
Вышел из автобуса в Университетском микрорайоне, где располагалась родимая общага номер десять. От остановки до дома я ходил через небольшой лесок, а не через новенький торговый центр, выросший здесь за то время, пока я жил в общаге.
Идя по тропинке между редкими березами и соснами, я так увлекся своими размышлениями, что не заметил, как мне под ноги молнией метнулась из кустов пятнистая кошка. Пытаясь не врезаться в нее, я сделал шаг в сторону, споткнулся и стал неуклюже падать боком на землю. В полете развернулся, сгруппировался, чтобы упасть мягко и без серьезных повреждений.
Но вот только я так и не упал, земли подо мной не было! Я продолжал падать куда-то в темноту. Дыхание перехватило, к горлу подступил комок, живот скрутило спазмом. Показалось, что падаю в воду с обрыва.
Мама… Вот я и повторил твою судьбу, связался с помешанным на магии человеком, и теперь так же, как ты, лишусь жизни. «Повторил родительские паттерны», как сейчас принято говорить в популярной психологии.
Я падал и падал, лицо обдували потоки воздуха, одежда трепыхалась, рюкзак завис над моей спиной на лямках. Полет прекратился мгновенно, но мягко. Как будто я не летел эти бесконечные секунды, а просто рухнул на мягкую перину кровати из положения стоя.
Я приподнялся, опираясь на руки, и оглянулся. Вокруг была кромешная темнота. И вдруг по спине пробежал холодок. В книгах порой пишут о том, что главный герой спиной почувствовал чей-то взгляд. Было смешно, когда я натыкался на этот антинаучный миф в литературе, но вот прямо сейчас…
Вот оно. На меня кто-то смотрит сзади.
Я медленно сел и обернулся. В темноте светились кошачьи глаза. А позади кошачьих – человеческие. Или не совсем человеческие. Я почувствовал отвратительный запах. Дух разложения, гниющего мяса достиг рецепторов в носу и меня затошнило. А затем вырвало прямо в мягкую податливую дрянь, в которой я лежал.
Освобождение желудка как будто освободило и мое сознание: мысли перестали носиться бешеным спутанным шаром перекати-поле, успокоились, глаза начали различать окружающий мир, а уши словно прочистились после заложенности, какая бывает в самолетах при наборе высоты. Я снова посмотрел в сторону глаз. Они не моргали и не двигались. Теперь различимы были фигуры: огромная пятнистая кошка, а за ней сгорбленная фигура, напоминающая очень старого человека. Я прочистил горло и попробовал заговорить, но голос оставался сиплым:
– Что происходит? Кто вы?
Вместо ответа фигура подошла ближе, так, что я смог разглядеть детали. Это была старуха. Она улыбалась. Вряд ли человеческий разум способен представить себе более отвратительный оскал. На старушечьем лице, изборожденном морщинами и изуродованном шрамами, искривлялся в мерзкой ухмылке почти беззубый рот. Левый желтый глаз был хитро прищурен. Взгляд второго – черного глаза – казался серьезным, сосредоточенным.
Старуха заговорила. Голос ее был с хрипотцой, как у только что проснувшегося человека, и имел интонацию, с которой бабули заставляют своих внуков идти на уколы в поликлинику или есть ненавистную манную кашу. При этом на фоне отсутствия зубов речь старухи казалась удивительно чистой, она говорила разборчиво и почти не шепелявила:
– Сейчас посмо-о-отрим, кто ты такой, мальчик. Сиди, сиди смирно. Больно не будет! Эрен мангдахай, взять его.
Кошка, которая стала намного крупнее чем казалась мне до падения, тоже стала различима. Облезлая, пятнистая, уродливая зверюга разинула свой рот.
Фигуры эти были в десяти шагах от меня, но я отчетливо чувствовал зловоние, исходившее из этой жуткой пасти. Сверкнули желтые клыки, и я инстинктивно стал отползать в сторону, не отводя взгляда от ужасных фигур. И тут кошка начала втягивать в себя воздух, при этом увеличиваясь и надуваясь, словно воздушный шарик. Одежда на мне заходила ходуном, меня потащило в сторону твари. Я закричал, стал хвататься за мягкую дрянь, на которой сидел, попытался ползти в противоположную сторону на четвереньках, но – бесполезно! Отвратительное существо притягивало меня, затягивало в пасть, словно пылесос всасывал пылинку.
И тут я понял, что вообще-то никуда меня не тянет, я продолжаю ползти вперед на четвереньках, отдаляясь от зловещей парочки. Но одновременно с этим я все-таки лечу в пасть чудовищу. Мое сознание раздвоилось. Я одномоментно видел себя, изо всех сил цепляющегося за нетвердую не-землю руками и ногами, уползающего в сторону, и второго меня, которого как магнитом притягивало к монстру. Тот я, что приблизился к клыкастой разинутой пасти, стал растворяться, рассыпаться, как будто был сделан из бумаги, а сейчас эта бумага размокала, отрывалась, и по кусочкам исчезала в жуткой вонючей пасти с кривыми зубами.
Это было просто ужасно, невыносимо, смотреть как твоя точная копия распадается на куски. Не было ни крови, ни органов, никаких мерзких анатомических подробностей, но все равно зрелище было настолько отвратительным, что меня снова стало тошнить.
Кошка была омерзительна, и с ее увеличением я смог разглядеть больше кошмарных деталей: шерсть висела клочьями, а там, где не было шерсти, тело покрывали гноящиеся язвы. Кривая, словно проломленная в нескольких местах морда, одно ухо висит надорванное на тонкой полосочке кожи. Картину дополняли куски моего собственного тела, пропадающие навсегда в вонючей бездонной пасти.
Я почти физически чувствовал, как меня жрут. Когда нижняя половина моего тела уже полностью распалась, а верхняя с ужасом смотрела мне в глаза, перебирая руками и пытаясь отползти, сопротивляясь из последних сил; когда от лица стали отрываться и улетать кусочки щеки, обнажая челюсть, я заорал.
В голове промелькнули мысли: «Они меня жрут! Жрут заживо! Ну уж нет. Так нельзя! Если я и погибну, то точно не так, не таким способом, не в грязной вонючей пасти ободранной кошки, как угодно, но только не так! Я не согласен!»
Громко зарычав, я забормотал вслух самые крепкие матерные выражения, какие только знал, разжигая в себе ярость, встал и, оскальзываясь на черной гадости, пошел навстречу кошке спасать второго себя. Схватив своего двойника за остатки руки, я оттащил его от твари, которая в холке уже превзошла размером мой собственный рост, обнял его и рухнул, утопая в кромешной темноте.
Очнулся, лежа на траве на тропинке к общежитию.
Ничего себе меня накрыло. Бред с галлюцинациями – прекрасное завершение интересного дня. Крыша едет не спеша, тихо шифером шурша. Интересно, это мир сошел с ума, или только я?
Похоже при падении мне повезло удариться головой и потерять сознание. Я лежал в грязи, руки мои были в какой-то черной липкой гадости. Если это были глюки, то что на моих руках? Я в дерьмо упал? Мать твою, отвратительно. А нехрен так поздно домой возвращаться. И это что на одежде… Следы моей блевотины? Твою мать. Невероятно! Позорно, отвратительно. Я поднялся на ноги.
По тропинке, как назло, шли мои соседки. Зашибись, только их не хватало сейчас! Ненавижу уродок. Всегда появляются не вовремя, что бы я ни делал. Даже подрочить спокойно в своей комнате нельзя. И, конечно, почему бы им не появиться здесь и сейчас, это действие на сто процентов в их духе. Я сорвал листья с ближайшего дерева и судорожно вытирал с одежды следы моего позора, когда они подошли.
– О, Майдарчик, это ты что ли? – спросила Машка.
Сука, подумал я. Сказал:
– О, привет! Вот это встреча, – постарался вложить в приветствие как можно больше ненависти, чтобы до тупой суки сразу дошло, что ей не стоит останавливаться. Но тупая – она тупая и есть. Машка продолжила:
– Майдарчик, что с тобой? У тебя все хорошо?
Я процедил сквозь зубы:
– Нормально.
Яна, вторая соседка, чуть менее тупая, сообразила наконец, что я не в настроении разговаривать. Она взяла подругу за рукав, сказав:
– Пошли. Я думаю, Майдар не рад нас видеть.
Маша возмущенно вывернулась, но потом наконец начала шевелить мозгами. И губищами своими при этом шевелила беззвучно, как рыба. Видимо, без движения губ ее две извилины не могли шевелиться. Тупорылая сука, губы как вареники, студентка, еще двадцати нет, а выглядит из-за всех этих наращенных и накаченных частей тела как старая, сотни раз перешитая на хирургическом столе проститутка.
Я только и мог тогда думать о том, какие они обе отвратительные. Строят из себя подружек, но они же ни за что не общались бы, если бы не жили в одной комнате, только по распоряжению коменды они все еще терпят друг друга.
Яна снова взяла Машку за рукав и потащила подальше от меня. Видимо, моя злоба была физически ощутима. Похоже, я все-таки смог невербально сообщить той, которая чуть поумнее, что хочу остаться один.
До меня наконец дошло, что у меня есть рюкзак. Твою мать, похоже я и сам отупел. Хорошо, видимо, головой приложился.
Мысли огромным роем злющих ос вертелись в моем сознании. Я злился на соседок, на дурацкий обморок с галлюцинациями, на тупую кошку, на себя. Прежде всего на себя. Как же я сейчас отвратителен. Извалян в грязи, в каком-то черном говне, в блевотине. Меня одолевала беспомощность и тупая, нестерпимая слабость.
Я достал из рюкзака салфетки и стал оттирать одежду. Тропинка была слабо освещена фонарями, светившими с дороги по ту сторону редких деревьев. Вряд ли я смог вычистить все с одежды. Но выбора похоже нет, надо идти домой как есть. А там будут люди. Там будет хренова туча людей на проходной, будет охрана и вахтерша, люди в лифте, а потом еще в секции могу снова встретить этих двух уродливых сук.
Но что мне еще оставалось делать? Придется идти, позориться.
Я сделал каменное лицо и заставил себя сдвинуться с места. Возле общаги стояли студентки, курили. Конечно, таращились на меня – грязного, уродливого. Замолкали и пялились на меня и на проходной и в лифте. Только в секции повезло – я прошмыгнул в свою комнату, не встретив соседок. Схватил полотенце и проскользнул в душевую.
Там сорвал с себя одежду, кинул на поддон, засыпал порошком, встал ногами сверху и включил воду. И кто бы, черт возьми, сомневался! В это время все моются. До нашего этажа и так горячая вода еле доходит, а вот именно сейчас – очень тонюсенькая струйка. Кое-как отрегулировал воду, чтобы получить сносную температуру.
Хотелось завыть, кинуть душевой шланг со всей дури в стену, или вырвать его к чертям собачьим!
Едва сдержался, кое-как заставил себя залезть под холодную воду и помыться. Во мне клокотала злость, разочарование. До чего же мерзкая общага! Пока мылся, рассматривал нашу убогую душевую комнатку. Стены почти до потолка покрыты отвратительной серой плиткой, растрескавшейся, кое-как заляпанной замазкой в местах сколов. Серая от времени побелка на потолке и такая же серая грязная побелка в верхней части стены, все в трещинах. В углах скопилась пыль, похожая на давно заброшенную скомканную паутину. Сантехника еле живая, грязная, в бело-желтом налете. Поддон с коричневыми потеками, которые уже никогда не отмоются.
Зубы стучали, я замерз как собака.
Думая о трещинах в стенах, я почти физически видел, как они расползаются, увеличиваются. Представлял себе, как рушится эта стена, как рушится это чертово здание и как рушится моя жизнь.
Что я, нахрен, вообще здесь делаю? Гадость невероятная. Я хотел изменить мир. Хотел сделать этот отвратительный, наполненный тупыми людишками, мир, хоть немного лучше. Для этого получал образование, мечтал стать великим ученым. И к чему это привело? К тому что я ставлю очередную серию абсолютно бесполезных опытов, которые, как и в миллионный раз, при мат анализе покажут свою несостоятельность? А мы всей сраной лабораторией будем улыбаться и махать, как пингвины в мультике, делая вид что все в порядке? И в очередной раз научный руководитель аккуратно намекнет, что анализ нужно немного повернуть в нужную сторону, чтобы результат сошелся с обозначенными целями в заявке на грант. Ведь если не сойдется, то грант могут и не дать в следующий раз.
Отвратительно. Я похоронил свои мечты, подстроился, адаптировался под взрослую жизнь, в которой никто не работает ради идеи, ради развития, ради того, чтобы реально что-то изменить и сделать лучше. Только ради бабла, которое осядет в кармане руководства на девяносто процентов.
Я омерзителен, потому что уже не первый год играю в эту игру. Поддерживаю эту гадость, мерзость и ложь. Потому что я еще и трус.
В жизни каждого человека однажды наступает момент, когда он осознает, что он не герой книги или фильма, и что у него будет самая обычная скучная судьба. Никаких свершений, никаких приключений. И вот, я наконец, осознал, что я не из тех, кто заработал миллионы и стал успешным в двадцать и даже не в двадцать пять, а скорее всего и не в тридцать и уже никогда.
Когда долго работаешь на одном месте, начинаешь думать, что это центр мира. Психика оправдывает совершенный выбори ты убеждаешь себя, что выполняешь важное дело. Этакий защитный механизм от ощущения бесполезности и безысходности. Люди, которые давно работают в институте, грызутся насмерть за какие-то мелкие подвижки в должности и уверены, что это супер важно. Хотя институт дохлый, никому не нужный аппендикс, оставшийся от советского прошлого, живой лишь благодаря расположению недалеко от Байкала.
Смешно смотреть на стариков, которые ничерта не соображают в современной науке, не знают английского, не читают новых исследований, но при этом ведут себя, как царьки. Страшно стать таким же.
А ведь стану, стану же.
Рано или поздно сдамся, прогнусь под систему, променяю правду и развитие на сомнительные привилегии местечкового начальника, начну подделывать данные, чтобы отчет по гранту сошелся с заявкой, дабы не отрезали финансирование на будущий год.
И еще эта дурацкая Кабылена, тупая сука. Помешанная! Это я из-за нее задержался, встретился с дурацкой кошкой.
Опять чертовы фанатики портят мне жизнь. Я потерял когда-то маму из-за ее дурацкой веры в магию, она ввязалась в какую-то религиозную секту, и сумасшедшие веруны буквально принесли ее в жертву. И теперь я чуть не попался на ту же удочку, какой позор!
С такими мыслями я прошел в свою комнату, стуча зубами, дрожа всем телом от холода, злобы и бессилия, держа в руках мокрые, холодные, кое-как отстиранные вещи.
В комнате нажал на выключатель, чтобы зажечь свет.
Лампочка взорвалась.
Я не выдержал и закричал.
Чашечка утреннего депрессо
Я не против иронии, но словосочетание «Доброе утро» – это уже перебор.
Л. Красильщиков
Утром я раз за разом откладывал будильник на пять минут, потому что физически не был способен оторвать себя от постели.
Нет, я вовсе не досматривал приятный сон. Мне снилась та еще гадость. Образы моего исчезающего тела, отвратительной кошки, я бесконечно стирал свои заблеванные вещи, а они не отстирывались; убивал своего научного руководителя, а он оживал и заставлял меня ставить новый опыт; разбивал комп со своей недописанной диссертацией, а он снова включался… снова, снова, снова по кругу мерзкие, тягучие кошмары.
Но наяву меня ждало кое-что похуже. Примерно те же кошмары, но я уже точно знал, что они – не сны, а самая настоящая реальность. Моя гребаная тупая жизнь. А еще я чувствовал, как на меня наваливается, давит на грудь, тягостное чувство стыда.
Вчера на мой крик, конечно, прибежали соседки.
Я не знаю, как мне удалось никого не ударить в своем неудержимом гневе. Кажется, разум отключился окончательно, и я довольно бессвязно выкрикивал им какие-то гадости. Среди прочего обозначил и перекаченные губы Машки, и ее редкостную тупость, как она до третьего курса доучилась, непонятно; и природные уродства Яны, точнее ее неидеальную, подростковую еще кожу, и неровные зубы, и манеру одеваться в старушечью одежду.
«И правильно!» – говорил я: «Ведь кое-кому не помешало бы похудеть! Все верно, такое надо скрывать под широкой бесформенной одеждой».
Возможно, я говорил то, что думал о них иногда, но я не понимаю, почему я говорил это вслух. Ведь им же наверняка было больно это слышать. Всегда считал, что все эти детали – просто мелочи, ерунда, какая разница кто как выглядит? Главное, что девочки они действительно хорошие. Я же… любил их! Такими, какие они есть.
Я не хотел просыпаться, ведь все это вместе, все эти мысли сейчас готовы были обрушиться на меня одной огромной волной, как цунами на прибрежный город. Они уже вертелись где-то на границе сознания, но я отворачивался от них, как мог.
И совершенно точно уже опаздывал на работу. Еще полчаса и начнет названивать научрук. А что если я и ему скажу то, что думаю? Будут последствия, однозначно. Надо предотвратить этот разговор, прервать его еще до того, как он начнется. Я взял в руки телефон. Не вставая с постели, открыл один глаз и написал Верке смс: «Привет! Не смогу прийти, заболел».
И добавил уже для старого пердуна: «Чтобы А. Д. не злился, скажи беру отгул за свой счет». А то он мне весь мозг вынесет за то, что придется платить лишние сраные пятьсот рублей за день, когда я не работал.
Просто отстаньте все.
Верка, видимо, все еще обижена на меня за вчерашнее молчание, поэтому даже не поинтересовалась, что случилось. Просто ответила: «Ок».
И как же я умудрился за один вечер испортить отношения со всеми, кто был мне хоть немного дорог в этом сраном городишке?
Сквозь дверь послышалось шебуршание в секции. Соседки уходили на пары. Что ж, одной проблемой меньше.
Я лежал на кровати и тупо пялился на трещины в потолке. Сам я тоже чувствовал себя каким-то разбитым, разорванным на куски. В голове возникла ассоциация со вчерашними галлюцинациями. Я поморщился.
Когда стук каблуков Машки стих в коридоре, вымощенном растрескавшейся плиткой, я, наконец, открыл второй глаз и пошевелился. С невероятным усилием оторвал себя от кровати, чтобы пойти в туалет. Сразу же умылся холодной водой, почистил зубы. Кажется, благодаря привычным действиям стало чуть легче.
Стоило подумать об этом, как тут же больно ударился локтем о дверной косяк. Корчась от боли, осознал, что болит не только локоть. Все тело ломило, как будто приближалась мерзкая простуда. Возможно смс про болезнь была пророческой, и я действительно слягу теперь. Гадость, какая гадость.
Я поставил чайник, насыпал в кружку растворимый кофе. Ужасно захотелось курить, хотя курю я редко, в основном только за компанию или на пьянках. И меня всегда легко угощают, ведь я же на гитаре играю. Наверное, если бы не играл, меня бы и не звали никогда и никуда. Куда такого урода неразговорчивого, скучного, мерзкого позовут. Никому я на самом деле здесь не нужен, в этом городе. В родной деревне тем более – никому.
Сидя на кровати, выпил пол кружки гадости. Невыносимо. Горькая пережженная дрянь. Кто вообще осмелился написать на пачке, что это – кофе? Руки пообрубать уродам. Вскочил, чтобы вылить остатки коричневой жижи в раковину, но не успел: мерзкий напиток дезертировал раньше. Кружка выскользнула из моих рук, будто почуяв мою к ней ненависть, и рухнула на незастеленную кровать, прямо на свежую белую простыню.
Я даже убирать ничего не стал. И даже материться сил не было.
Может на улице полегчает? Надо пойти прогуляться. И сигарет купить заодно.
Натянул быстро джинсы и рубашку, накинул куртку, с отвращением посмотрел на вчерашние, все еще не отмытые ботинки, достал из шкафа чистые кеды и надел их.
Рюкзак! Чуть не забыл.
На удивление, он оказался невредим после вчерашнего приключения. На него не попало ничего такого, за что мне сегодня было бы стыдно.
Вышел в коридор, запер дверь и быстрым шагом направился в сторону лифта. Под ногами хрустели наполовину выпавшие плитки пола, лампочки в коридоре мигали, слабо освещая бесконечный ряд одинаковых тонких, дешевых дверей.
Твою мать, как же все бесит.
Еще и очередь у лифта.
Вот если сейчас развернусь, уйду от лифтов, начну спускаться по лестнице, ведь навернусь же с нее, по любому, да?
***
Было пасмурно. Моросил отвратительный мелкий дождик. Недостаточно настоящий дождь, чтобы укрыться и переждать, и в то же время достаточно мокрый, чтобы пропитать одежду насквозь.
Общага наша снаружи выглядела еще хуже, чем внутри. Обшарпанная, побитая какая-то. Такое чувство, что покосилась как пизанская башня, хотя вряд ли это так на самом деле. Я отвернулся, пошел куда глаза глядят.
Глаза глядели на новостройки, выросшие недавно там, где был лес со знаменитым на весь район загадочным эксгибиционистом. Сам я этого извращенца не застал ни разу, но девчонки рассказывали, что в этом леске бродил часто какой-то урод, глядел на студенток и наяривал свое хозяйство, стоя рядом с единственной тропинкой, ведущей от общаги к университету. Эксгибиционист этот, насколько я знаю, не был ни разу пойман парнями. Осторожный гад, либо тупые бабы просто тешат свое самолюбие, придумывая такие байки. Они, на секундочку, одетые ходят в универ, на что там дрочить?
Ноги автоматически несли меня по привычной тропинке. Я ходил в этот универ шесть лет учиться, прежде чем стал работать в корпусе в центре. На одном из домов значилась огромная надпись: «Доходный дом». Звучит как-то по-древнему. Что вообще за мода на старые термины? Нельзя было написать нормально «Аренда квартир». Тупые, тупые, тупые уроды. Думают, что старинное название добавит им солидности, но на самом деле звучит смешно и глупо.
Вокруг гомонят птицы, щебечут весело. Конечно, они поют по утрам, ведь им не надо на работу. Мне, впрочем, сегодня тоже уже не надо. Щас как спою!
Решил поехать в центр. Мне всегда нравилось гулять по центру, может там меня отпустит это отвратительное настроение?
Все, ладно. Дойду до остановки возле универа и там сяду на какой-нибудь отвратительный убитый автобус, один из этих, восьмидесятых, которые вечно то горят, то ломаются, как еще не взрываются через один.
На переходе встало древнее советское корыто на колесах, тонированное, закатанное в дешевые обвесы, из его окон орала тупейшая песенка: «Это не шутки, мы встретились в маршрутке». Каким надо быть уродом, чтобы купить сабвуфер в ведро с гайками, лучше бы приличную тачку купил!
Я стоял на остановке в ожидании автобуса с только что купленной пачкой сигарет. Как всегда, когда тебе нужен этот чертов восьмидесятый – его нет, а если ждешь другой маршрут – так их с десяток мимо проедет за пять минут.
Я закурил и тут же всем своим существованием подтвердил «Великий Закон Подлости Общественного Транспорта». Стоишь, ждешь три часа свой автобус, и ничего. А стоит только закурить, он моментально объявляется, заставляя тебя выбрасывать большую часть сигареты недокуренной.
Пока я судорожно пытался затушить почти целую сигарету о мусорный бак, подбирал ее с земли из-за того, что второпях выпустил из рук, пока наконец закинул ее в эту сраную мусорку, возле остановки встал восьмидесятый и открыл двери для пассажиров. О, этот автобус оказался еще уродливее, чем я ожидал. Помимо того, что он был старый, дребезжащий, так еще и увешан дурацкими флажками и гирляндами. И это в середине лета? Новогодние огоньки? Какой же бред, мать твою. Меня буквально уже трясло от злости, но выбора не было, надо же как-то добираться до центра. Вместе с толпой уродов я вошел внутрь, оглянулся в поисках пустого места.
Взгляд зацепился за что-то знакомое. По телу пробежал озноб. Среди голов пассажиров на одном из задних рядов сидений маячила знакомая радужная голова.
Я разозлился еще больше. Она это специально? Она меня преследует? Перед глазами возникла красная пелена. Я сейчас выскажу и ей все, что думаю, расскажу, что надо быть совсем тупой, чтобы верить в такую ересь, как живые города! Объясню, как по-идиотски выглядел ее вчерашний поступок, когда она босиком прошлась по грязной плитке!
Шатаясь, я пошел к сиденью, сел рядом с этой гадиной. Аркабалена смотрела в окно. Я сказал, вложив в свой голос максимум отвращения:
– Ну, привет.
Она повернулась ко мне и приветливо, с каким-то совершенно неуместным здесь и сейчас воодушевлением произнесла:
– О, класс! Ты тоже любишь этот автобус?
Я растерялся. Девушка смотрела на меня прямо, спокойно. Было полное ощущение, что она действительно рада меня видеть. В сознании проскочил легкий укол стыда за свои мысли и за тон, которым я к ней обратился. Ответил я все еще раздраженно:
– Что за бред? В смысле любишь? Это же просто автобус.
Аркабалена ахнула от изумления, ее брови поползли вверх. Она стала объяснять:
– Просто? Ничего себе просто! Ты видел водителя? Это же настоящий хан, посланник неба, спустившийся на землю, чтобы созидать! Он просто гениален, мы все в полном восторге. Представляешь, он придумал быть водителем автобуса, потому что посчитал, что именно так сможет взаимодействовать с максимальным количеством людей, раздавая им жизненную энергию. А они еще и платят за это, формально, мелочью, но все-таки платят, так что свой заряд силы они точно получают, хотя бы просто по закону… – Арка резко замолчала, не закончив фразу, и очень серьезно на меня посмотрела. Спросила:
– Да что с тобой?
Я не отвечал. Я снова начинал злиться. Опять эта дура несет свой эзотерический бред. Попытался отвернуться, но не успел. Аркабалена схватила руками мою голову, повернула лицом к себе так, как будто собралась поцеловать. Я сперва попробовал оказать сопротивление, но… Посмотрел ей в глаза.
Уже не голубые, как в прошлый раз… Глаза-хамелеоны, так бывает. Теперь они были светло-серыми, и в них мелькали искры разного цвета, словно радуга прорывалась сквозь пелену дождя. Я потерялся там, в этих глазах, потерял все мысли и чувства. Она, не мигая, смотрела в ответ. Стало немного не по себе. Кошка и старуха из моей загадочной галлюцинации смотрели так же пристально, глубоко, как будто сквозь меня. Их образы всплыли в сознании, и я судорожно вздохнул.
Лицо Аркабалены исказилось в ужасе. Она прошептала:
– Ох, не повезло тебе…
И отпустила меня наконец. Отвернулась и сказала, глядя в окно:
– Знаешь, водитель этого автобуса тебе здесь не поможет, ну может если совсем чуть-чуть.
Я сморщился. Пробурчал в ответ:
– Чем поможет, да о чем ты вообще? Хватит говорить загадками!
Аркабалена погладила меня по голове, сочувственно посмотрела и ответила:
– Майдар, Майдар. Подумай хорошенько. Разве это нормально для тебя – вот так себя чувствовать? Вот так думать, как ты сейчас думаешь?
Да я и так знал, что нет, не нормально. Мои соседки были хорошими девчонками, и исследования мои не так уж и ужасны. Ну, может и ужасны, но у меня были конкретные планы, я знал, что с этим делать, как исправить ситуацию. И вообще. Но блин, при чем здесь водитель автобуса?
Я собрал остатки своих душевных сил и попросил настолько мягко, насколько это было возможно в данный момент:
– Аркабалена, или как там тебя зовут на самом деле, прекрати, пожалуйста, морочить мне голову. Если ты видишь в каком я состоянии, то ты должна понять почему сейчас стоит быть предельно откровенной и понятной.
Девушка кивнула, ее голос стал мягче:
– Да, я обязательно тебе все объясню. Только, пожалуйста, пойдем сначала выпьем хорошего вкусного чая. А за чаем я все тебе расскажу, честно. Нам уже скоро выходить.
Мы каким-то чудом были уже на правом берегу Ангары. Как раз проезжали мимо корпуса, в котором я прозябал последние несколько лет на «любимой» работе. М-да, а ведь краска и на фасаде уже порядком облезла… Видимо, косметический полу-ремонт делали с расчетом на неделю службы. А потом хоть потоп, как обычно у нас.
Аркабалена засобиралась к выходу. Когда подошла очередь платить за проезд, водитель поприветствовал девушку как старую знакомую, спросил, как у нее дела. Арка ответила, что все прекрасно, протянула ему несколько монет и пожелала хорошего дня.
Меня чуть не стошнило от этой наигранной вежливости. Цирк, да и только.
Когда я протянул деньги, водитель, приятного вида мужчина лет пятидесяти, в чистой светлой рубашке и наглаженных брюках, улыбнулся и мне. Сказал:
– У вас все будет хорошо.
Я буркнул в ответ:
– Спасибо.
И вышел из автобуса.
Капля волшебства
Рододендрон Адамаса применяется в качестве тонизирующего, адаптогенного средства. В кружку добавить 3—5 листочков, залить водой 80—90°, настоять 20 минут.
Из инструкции на пачке чая
Погода разъяснилась, а может просто немного исправилось мое настроение, но центр города мне показался вполне терпимым на вид.
Мы пошли в сторону улицы Карла Маркса. По дороге Аркабалена свернула в неприметную подворотню и мы оказались возле входа в заведение с надписью: «Капля волшебства».
Под названием был написан целый ряд вещей, которыми, по-видимому, занимались за этой дверью. Здесь были и гадания, и эзотерические товары, и книги, и кофейня, и свежая выпечка. Полный набор для фанатов Макса Фрая.
Я усмехнулся про себя, ну да, с ее вкусами и взглядами на жизнь – вполне ожидаемо!
При входе звякнули висюльки, которые продаются обычно под названием «музыка ветра». Удивительно, но висели они, как и положено, снаружи, а не как обычно, сразу за дверью в качестве звонка-уведомления о приходе покупателя. Так что звуки они издавали действительно от ветра. Серебристые металлические трубочки выпевали очаровательную, наверное, мелодию, но меня от нее аж передернуло. Звук болезненно бил по барабанным перепонкам и каждая нота отзывалась во мне зубовным скрежетом.
Аркабалена с порога заорала, нанеся еще один сокрушительный удар по моим бедным ушам:
– Дядя Саган, у нас гость! Точнее пациент. Ему срочно нужно выпить твоего волшебного чая!
Названный дядя помахал мне рукой из-за стойки, я поднял свою руку в ответ. И стоило так кричать? Помещение, доступное посетителю, было совсем небольшим. У стены стоял книжный шкаф, два круглых столика расположились в центре, почти перегораживая проход, третий – у большого, во всю стену окна справа от входа, а у дальней стойки была витрина и короткая барная стойка. На витрине рядом со стойкой обитали всевозможные амулеты, камни, коллекции карт Таро, свечи и прочее в таком роде. За спиной дяди-бармена к стене были криво прикручены шкафчики, в которых расставили кружки, упаковки чая и кофе и всевозможные приправы.
Весь интерьер «Капли волшебства» был выполнен в приятных бежевых и белых тонах: стены цвета топленого молока, шкафы из темного дерева, столики тоже деревянные, а на них аккуратно свернутые в трубочку салфетки, белоснежные настолько, что кажется, светились бы в темноте. На единственном, огромном окне висела приоткрытая, подвернутая в сторону штора, светлая, с нежным узором из сверкающих, золотистых нитей. С потолка на длинных проводах низко свисали люстры – шары из светло-оранжевого плотного материала, похожего на бумагу, который делал свет очень мягким и домашним. Пахло какими-то сухими травами, кофе и приправами, особенно четко прослеживался аромат корицы, которую я, кажется, когда-то давно, еще вчера, любил.
Я подумал: «Какая отвратительная милота, просто кошмар. Покажите куда блевать». Еле сдержался, чтобы не подумать это вслух.
Аркабалена усадила меня за один из столиков, сама села на единственный стул возле барной стойки. Она болтала о чем-то со своим дядей, я не мог расслышать, в ушах все еще отдавался этот жуткий перезвон музыки ветра и биение собственного сердца. Я отчетливо слышал с каким мощным громким звуком, похожим на шуршание волн, накатывающихся на берег, двигалась кровь по сосудам с каждым сжатием сердечной мышцы. Чтобы отвлечься от странных ощущений в ушах, я постарался сосредоточить внимание на визуальной информации и стал разглядывать бармена.
Дядя был высокий, статный мужчина, на вид лет семидесяти, или даже больше, его лицо избороздила целая сеть глубоких морщин. Когда он улыбался, морщин становилось еще больше, азиатского типа глаза, которые сияли живым и молодым блеском, на время превращались в узкие щелочки. Длинные седые волосы были собраны в низкий хвост. На лице добрая и загадочная улыбка, речь плавная, голос мягкий и приятный. Он разговаривал с Аркабаленой и параллельно заваривал чай в небольшом белом чайнике, понемногу досыпая туда какие-то травы, которые доставал из-под барной стойки.
Я перевел взгляд на книжные полки. Беглый осмотр показал наличие всевозможной антинаучной литературы, какую только можно было найти в нашем мире. Что-то про ангелов и демонов, книги о гаданиях на картах, пара произведений Паоло Коэльо, рядом несколько томов Кастанеды, философские трактаты: Платон, «Заратустра», «Этика» и «Поэтика» Аристотеля, «Искусство войны» и прочее, прочее. Так, стоп. Почему «Поэтика» в двух томах? Второй, «О комедии», кажется, был утерян в средние века, а здесь стоит просто очень старая книга… Ерунда, кто-то просто прикалывается.
Мой взгляд остановился на полке с сувенирами. Ожерелья и браслеты из всевозможных минералов, дерева, металла смотрелись словно выставка товаров ручной работы на рынке для туристов в Листвянке. Деревянные прутья, вполне годные для съемок в роли волшебных палочек в Гарри Поттере, каждая на своей подушечке или подставке. Одна из веток была настолько несуразной, что сразу цепляла взгляд: тонкий, не больше карандаша, прутик, с одной стороны неловко перемотанный несколькими слоями грубой веревки, имитирующей рукоять. Такому экспонату место скорее в детской песочнице, чем среди экспозиции эзотерических товаров. Впрочем, если спрошу, то эти странные люди мне наверняка станут затирать какую-нибудь очередную дичь про древнюю магию, заключенную в бренном дереве. И в потертой веревке, ага.
Как же долго заваривался их дурацкий чай, я бы успел прочитать все «Диалоги Платона», пока сидел и ждал, тупо пялясь на полки. Дурацкая цветастая голова Кабылены тряслась и конвульсивно дергалась от смеха, они, кажется, про меня вообще забыли. Раздражение нарастало во мне словно магма, поднимающаяся в жерле вулкана, вот-вот готовая вырваться наружу и поглотить всех вокруг, сжечь нахрен эту убогую кафешку и всех ее обитателей. Я уже собрался подняться и уйти из этого рассадника бредятины всех видов. Но не успел, Арка подошла и принесла мне чашку с ароматным напитком.
Села за столик напротив меня, сказала:
– Пей, станет легче.
Я взял в руку чашку, и, борясь с желанием выплеснуть напиток в лицо этой наглой суке, которая раскомандовалась тут, поднес ее ко рту. Чай был не слишком горячим и запах его не слишком раздражал, так что я все-таки сделал глоток.
От напитка исходил довольно приятный аромат, я узнавал запах смородиновых листьев и мяты. И что-то еще, смутно знакомое, нестандартное. И послевкусие на языке – приятная пряная горчинка. Кажется, я знаю эту траву, мы находили ее во времена полевой практики, когда ходили по окрестным горам, изучая растительность Прибайкалья. Я сделал еще глоток, чтобы понять, что это.
Аркабалена смотрела на меня сочувственно и это раздражало, но уже заметно меньше, так как сознание мое было увлечено поиском названия загадочной травы. Девушка попросила:
– Дядя Саган, а налей мне тоже, а?
И тут я вспомнил! Саган, точнее «Саган-дайля», Рододендрон Адамса, шаманский чай, содержащий тонизирующие вещества, а при передозировке способный вызывать галлюцинации. Привет шаманам, которые видят всяческих духов! Если они тут дружно хлещут этот напиток целыми днями, увлечение эзотерикой вполне оправдано. Я усмехнулся и даже немного повеселел. По крайней мере желание выплеснуть напиток в лицо девушке прошло, и то счастье.
В чае были и оттенки других компонентов, еле заметные, которые я понять не смог. Оставалось только надеяться, что у остальных трав нет никаких наркотических свойств.
Аркабалена с удовольствием отхлебнула свой чай, потом посмотрела на меня внимательно и спросила:
– Ну, как ты себя чувствуешь? Желания поубивать всех вокруг поубавилось?
Я пожал плечами, ответил тихо:
– Ну, не то чтобы поубивать. Просто как-то все через жопу.
Аркабалена улыбнулась:
– Это только кажется. Я обещала тебе все объяснить. Не знаю насколько ты уже готов воспринимать такую информацию, но раз обещала. Хорошо. В общем как я поняла по твоему состоянию, ты вчера столкнулся с мангдахаями.
Меня передернуло. Я вспомнил вчерашний обморочный сон про силуэт старухи и ужасную кошку. И в этом сне, кажется, старуха называла кошку мангдахаем. Я не задумывался об этом, но сейчас понял, что слово это мне знакомо. В детстве я часто бывал в деревне у бабушки, в глухой провинции в Забайкалье. И она мне на ночь иногда рассказывала сказки, довольно странные и страшные. И там фигурировали эти самые мангдахаи, слуги тьмы. Вот оно как, во взрослых кошмарах вылезли старые детские страхи, о которых я и думать уже забыл. Объяснимо с психологической точки зрения, но не совсем понятно, откуда Аркабалена могла узнать о моих детских страхах.
Тем временем она продолжила рассказ:
– Мангдахаи имеют удивительную способность портить людям жизнь, прогоняя из нее радость. Ну то есть у человека остается в жизни все то же самое, но оно просто перестает радовать.
Аркабалена замолчала, посмотрела на меня, видимо пытаясь понять, откликаются ли мне ее слова. Верю ли я.
А я и сам не знаю, верю или нет. Она опять несет какой-то бред про духов, про демонов, но… Мои ощущения определенно совпадают с ее описанием. Если трезво оценивать ситуацию, то ведь и правда в моей жизни ничего не изменилось со вчерашнего дня. И на работу эту я давно уже устроился, и соседок своих всегда считал хорошими девчонками, дружно жил с ними в секции. И лампочки взрывались уже не раз, в общаге перепады напряжения – дело вполне обычное, но не припомню, чтобы я когда-то впадал в истерику по этому поводу. А вчерашнее падение? Да, давно не падал, не спорю. Но это событие явно не из разряда катастроф вселенского масштаба. Но при этом паршиво мне так, как будто душу вынули. Перед глазами возник снова устрашающий образ кошки, поедающей мою точную копию. Меня стало снова подташнивать.
Однако секундная слабость быстро ушла: чай, видимо, уже оказал на меня успокаивающее действие. Я кивнул Аркабалене, давая понять, что я ее понимаю. Верю или не верю – не знаю. Но, кажется, понимаю, о чем она говорит.
– Ну а почему эти твои… мангдахаи напали именно на меня?
– Скорее всего, просто под руку подвернулся. Такое может случиться с любым человеком. Живет себе обычный человек, а потом вдруг резко ему становится плохо, хоть вешайся. Все, что радовало – становится противно, кажется, что весь мир настроился против тебя.
– И что можно с этим сделать?
– Можно убить мангдахая, который к тебе присосался, тогда его воздействие сразу прекратится. А если это невозможно, то… От этой напасти нет лекарств, извини. Чай дядюшки Сагана, конечно, хорош, но он только слегка восстановит твое душевное равновесие на время. Но отращивать радость жизни тебе придется теперь заново, самостоятельно. Часть людей, попавших под влияние мангдахаев, уже не восстанавливаются, так и видят жизнь в черном свете до конца своих дней. Кто посильнее, справляется как-то. Сейчас много способов: и книжки всякие по саморазвитию, и курсы йоги или медитации. Кому-то помогает религия, а кому-то творчество и рукоделие. Все это работает, каждому помогает что-то свое. А тебе вот вообще повезло, у тебя есть я!
И Аркабалена улыбнулась мне радостно, так, как будто сообщила мне какую-то великолепную новость и развела руки ладонями вверх, как ребенок, который выскочил из-за угла с криком «а вот и я!» после удачной игры в прятки, когда его так и не сумели найти. Я же из ее болтовни усвоил только фразу: «нет лекарства», и еще одну: «до конца своих дней». Мне стало снова паршиво. Мое лицо невольно скривилось в гримасе отвращения и я спросил со злобой:
– А ты-то чем можешь помочь?
Аркабалена полностью проигнорировала мой недовольный тон и ответила:
– Так совпало, что я – неплохой специалист по радости жизни. Пусть не настолько крутой, как водитель восьмидесятого автобуса, но тоже ничего. Несколько прогулок со мной по городу, несколько чашек чая в Капле Волшебства, и будешь как новенький! Впрочем, тебе тоже придется потрудиться.
Я вопросительно посмотрел на Арку. Она заговорщически подмигнула и продолжила:
– Ты сам должен очень хотеть, чтобы твоя радость снова отросла и подпитывать ее всеми способами. Например, исполнять свои мимолетные желания. Ну, конечно, кроме таких, которые могут кому-то навредить. Нет, это тоже сработает, тебе моментально станет легче, но очень ненадолго. А потом все вернется, и к твоим нынешним переживаниям прибавится еще и чувство вины. Делать хорошее – сложнее, но эффективнее в долгосрочной перспективе.
Я задумался. В этой уютной кафешке, обдолбавшись сагандайля, а может чего-то еще покруче, что я не смог разгадать, глядя в яркие, большие, блестящие глаза Аркабалены, я уже и так чувствовал себя намного лучше, чем час назад. Да, во мне еще оставалась злость и раздражение, но они уже не были всепоглощающими. И появилось новое чувство, как будто мир потихоньку излечивается, все встает на свои места.
Да, бесит ее бесконечная вера в дурацкие чудеса. Но, если судить объективно, про мое состояние она говорит скорее, как обычный человеческий психолог, а не как гадалка со стеклянным шаром. Так что, если отбросить некоторые странные моменты, остается вполне разумный план: радоваться жизни и тем самым восстанавливать свое душевное равновесие. Ничего нового. И ничего невыполнимого.
Я художник – я так предвижу
Чтобы рисовать, ты должен закрыть глаза и петь.
Пабло Пикассо
Мы допили чай и отправились на прогулку. На прощанье дядя Саган подарил мне маленький пакетик молотого кофе, что определенно подняло мое настроение. Я вообще-то люблю хороший кофе, но покупать его в комнату в общежитии мне кажется немного неуместным. Хотя кого я обманываю – я просто не могу себе позволить это удовольствие, вот и все объяснение. Впрочем, я обещал постараться не думать о плохом.
Выгнав из головы мысли о собственной бедности, пошагал вслед за Аркабаленой в сторону улицы Карла Маркса. Там, возле багетной мастерской, выстроился ряд художников, торгующих своими картинами. Чуть в стороне, возле мольберта стоял дядечка небольшого роста, в смешной кепке, из-под которой выбивалась прядь седых волос. Он рисовал желающим быстрые портреты, а свое портфолио расположил прямо на земле, прислонив к стене ближайшего здания. Я хотел было привычно пройти мимо – живопись меня никогда не интересовала, но Аркабалена взяла меня за рукав и остановила, сказав:
– Обрати внимание на этого мужчину и на его работы.
Я остановился, присмотрелся. Картины как картины. Мое внимание привлекла одна из работ, прекрасно проработанный акварельный пейзаж, вид в двух шагах от того, где мы сейчас находимся. Художники часто его используют, пересечение улиц Карла Маркса и Ленина, сквер со статуей одноименного вождя народов, роскошное здание Русско-Азиатского банка, ныне занятое второй поликлиникой. Мокрая техника, влажные от дождя улицы, люди под зонтами. А небо при этом светлое, и сквозь редкие облака пробивается солнце, блестит отражаясь в лужах. Я любил такой «слепой дождик», когда солнечно, светло, но при этом летят как будто из ниоткуда легкие блестящие капли, сверкая в солнечных лучах. Я улыбнулся, сказал:
– Да, красиво. Невероятная работа.
– Смотри внимательнее, – сказала Аркабалена, – люди на улицах. Отражения в лужах. Силуэты в окнах.
Я присмотрелся. И почувствовал, как холодок проходит сверху вниз по моему позвоночнику. Вся эта милая картинка, на первый взгляд светлая и приятная, оказалась наполнена лишними, неуместными элементами, ужасными в своем противоречии общему фону.
В окне поликлиники была различима решетка, которой на самом деле там не было, и быть не могло. А за ней темный женский силуэт, схватившийся за прутья, повисший на них, как будто обессиленный, потерявший надежду выбраться.
Половина людей на улицах не оставляла отражений в лужах или теней на дороге, а тени и отражения разбежались по полотну и появлялись где попало – вот на асфальте тень, а человека, который ее отбрасывает – нет. А вот отражение в луже, и снова – нет человека, который мог бы там отражаться. У другого персонажа целых две тени, и если одна ведет себя нормально, соответствует освещению, то другая расползлась на пол улицы и тянется, пытаясь влезть в окно больницы.
Автомобиль, который едет по дороге навстречу зрителю, пуст. За рулем – никого. И таких деталей много, слишком много на один небольшой пейзаж. Я стал рассматривать другие пейзажи. На всех была та же свистопляска с тенями и силуэтами. И при этом они так гармонично были вписаны в картину, что сходу невозможно было понять, что что-то не так.
Картина с красивейшими горами, окружающими Байкал, на первый взгляд представляла собой мирный пейзаж. А на второй… Одна из вершин не была покрыта снегом, как остальные. Лес на этой горе был выжжен пожаром, и по склонам стекали темные, местами красноватые потоки полу-застывшей лавы. И если присмотреться, эта гора была чуть более размыта, как будто дрожала в кадре.
Портреты обладали тем же свойством. Они были красивыми и правильными на первый взгляд. Но то тут, то там проглядывали странные детали. У девушки в широко открытых, на первый взгляд удивленных глазах, видно было отражение неприятного силуэта, человека, поднявшего руки с неестественно длинными пальцами. Когтями? И эта деталь тут же преобразовала для меня выражение лица из удивленного в испуганное, глаза были широкими от ужаса, а не от радости.
Милая седая старушка на другой картине сидела в кресле и вязала крючком. У ее ног белая кошка играла с клубком алой шерсти. И все выглядело приятно и безобидно ровно до тех пор, пока, присмотревшись, я не обнаружил на картине чашку чая, из которой стекала на столик бордовая густая жидкость. Клубок шерсти с торчащими нитками напоминал по форме сердце, из которого исходят артерии, а мордочка кошки, перепачканная красным, с удовольствием вгрызалась в него, кося хищный взгляд на зрителя. В руках старухи алая пряжа создавала узорчатый шарф, или может это были чьи-то окровавленные кишки, которые она протыкала спицами? А лицо старухи улыбалось вовсе не мило, а зловеще, исподлобья она глядела над своими узкими очками на зрителя, и в глазах ее читалось: «Ты разгадал мою загадку. Теперь ты – следующий…»
Мне стало не по себе и я отвел взгляд. Искоса посмотрел на художника. Седой мужчина в смешной кепочке стоял возле холста на треножнике. Руки его были вымазаны темно-красной краской. Краской? Кисть, так же вся перепачканная, на секунду показалась мне каким-то странным пыточным инструментом. Мне не хотелось знать, кого он пытает на своем новом холсте. Я боялся пошевелиться, привлечь его внимание. Казалось, если он меня заметит, если посмотрит, то тут же нарисует, и на этой картине я буду наполовину съеденным, таким как вчера, когда мангдахай жрал меня в моем обморочном сне.
И, конечно, он посмотрел. Мы оба замерли, встретившись взглядами. По выражению лица мужчины было невозможно понять, что он думает обо мне, по поводу того, что я разгадал его работы. Он стоял неподвижно, как статуя, как будто тоже был нарисованным.
Аркабалена тронула меня за рукав, позвала:
– Все, хватит, пошли.
Какое-то время мы молча шли в сторону небольшого сквера, который местные называли Банька. Здесь когда-то был магазин с соответствующим названием, так это название и закрепилось. «Вечером идем на Баньку» – обычная фразочка моего детства.
Я никак не мог сформулировать свой вопрос. В голове крутились жуткие образы с картин странного художника, так что я и думать забыл о своих проблемах. Но радости жизни точно не прибавилось. Я задал вслух единственный вопрос, который крутился в моем расстроенном сознании:
– Арка, что это было?
Она сразу поняла, что я хочу услышать:
– Это необычный художник. Мы называем таких людей индикаторы. Ой, да тебе это понравится, ты же ученый!
Я огрызнулся:
– Ну точно, если я занимаюсь наукой, то слово «индикатор» должно привести меня в восторг. А художники, видимо должны впадать в экстаз от слова «акварель» или «полутень».
Девушка покачала головой:
– Ох, Майдар, наверное, зря я тебе именно сейчас его показала. Иногда мне сложно понять людей, – она тяжело вздохнула и продолжила, – в общем, имей в виду, эти картины не относятся напрямую к тебе. Картины показывают не то, что видят глаза, а то, что видят души людей. По его картинам можно определить общее настроение города. То есть как сейчас чувствует себя Иркутск. И да, сейчас Иркутск не в лучшем состоянии, что правда, то правда.
Я не выдержал:
– Серьезно? Иркутск? Да у этого художника просто кукушечка поехала, он долбаный маньяк, который сублимирует свои психологические проблемы и желание убивать, рисуя подобную гадость.
Аркабалена грустно вздохнула:
– Нет, правда. Еще год назад он рисовал совсем другие картины. И он такой не один. Индикаторов вообще-то много, они имеют тесную связь с духом города, чувствуют его, читают знаки и создают соответствующие вещи. И когда городу хорошо, из-под кисти этого художника выходят невероятно радужные картины!
Я покосился на её радужную голову.
Спорить как-то больше не хотелось. Меня снова одолевала хандра. Было сложно слушать ее бредни.
Аркабалена сказала:
– Извини, я не хотела. Я не вовремя тебя с ним познакомила, теперь я это точно вижу. Позволь мне исправить ситуацию?
Арка обворожительно улыбнулась, и я попробовал успокоиться. Девушка просит. А еще и извиняется. Надо быть распоследней свиньей, чтобы продолжать дуться в подобной ситуации. Тем более – а что произошло-то вообще?
Ну показала она мне криповые картинки сумасшедшего художника, и что с того. Тоже мне повод злиться. Я стал дышать, медленно вдыхая и выдыхая, представлял, как вместе с каждым выдохом из меня выходит в виде черного густого дыма лишняя, неуместная злость. Мы шли в сторону набережной, Аркабалена молча смотрела себе под ноги, а я дышал в такт шагам. Один, два, три, злость уходи.
Наконец, совладав с чувствами, я смог улыбнуться свой спутнице. Сказал:
– Ты точно странная. Извиняться за то, что показала страшные картинки – это сильно. Веди меня, куда хочешь, я всегда готов, как пионер на первомай. Или как дети в сериале про Спанч Боба. Вы готовы, дети? – и вопросительно посмотрел на девушку.
Арка удивленно подняла брови. Я аж остановился. Спросил:
– Ты что, не смотрела «Спанч боба»?
Она в ответ лишь развела руками:
– Нет. Я многое упустила, да?
Я ответил с жаром:
– Еще как! Даже если ты не смотрела «Спанч боба», пока просто запомни, когда тебя спрашивают: «Вы готовы, дети?», отвечай: «Да, капитан!»
Аркабалена согласно закивала головой:
– Хорошо, запомню. Ой, то есть: «Да, капитан!» А, мы, кстати, почти дошли. Она должна быть где-то здесь.
Я удивился:
– Ты что, сама не знаешь, куда меня ведешь?
– Я веду тебя не куда, а к кому. Сейчас сам увидишь.
Золотая собака
Человек собаке друг,
Это знают все вокруг.
Понятно всем как дважды-два,
Нет добрее существа.
Песня из м/ф «Бобик в гостях у Барбоса»
Походка Аркабалены смущала и раздражала меня: при каждом шаге она слегка подпрыгивала как маленький ребенок и глупо размахивала руками в такт шагам. Я слегка отстал, чтобы не позориться.
Мы дошли до Иркутского областного краеведческого музея, в котором я был уже раз пять, не меньше. Через дорогу располагался главный корпус нашего универа, в котором я был – даже не сосчитать сколько раз. Ничего особенного здесь увидеть я не мог. Разве что она присвоит магические свойства очередному памятнику культуры-архитектуры.
На светофоре через улицу Гагарина, отделяющую нас от самой набережной, пришлось поравняться с моей проводницей. Я покосился на Арку – она смотрела в сторону памятника Александру III. Точнее, на большую группу людей посреди сквера.
Когда мы подошли туда, Аркабалена схватила меня за руку и потащила вглубь толпы. Я и моргнуть не успел, как оказался в первом ряду, среди взрослых и детей, свистящих, гудящих, среди хохота и аплодисментов.
Весь восторженный гвалт предназначался герою, выступающему посреди импровизированной сцены – небольшого помоста из деревянных досок. Там прыгала, кружилась на месте, звонко лаяла пушистая, светло-рыжая, дворовой породы собака, со смешным черным пятном вокруг глаза, делающим ее похожей на пирата с повязкой.
В зубах она держала обруч, украшенный огненно-красными платками, имитирующими пламя. Собака подбросила его высоко в воздух, примерилась, перебирая лапами, и прыгнула прямо в кольцо, пока оно еще было в воздухе, затем в мгновение ока развернулась и снова поймала обруч зубами.
Толпа ахнула. Дети завизжали и покатились со смеху, их родители полезли за своими кошельками в сумки, а я удивленно приоткрыл рот и внимательно разглядывал сцену, пытаясь разгадать секрет такого отличного фокуса.
Тем временем собака аккуратно поставила обруч ребром на землю и прыгнула на него как на колесо, неизвестным для меня способом удерживая равновесие, поехала, перебирая лапами взад и вперед по тонкому ободу.
Проехав так пару кругов, собака спрыгнула с обруча на задние лапы, как человек, и стоя таким образом, нырнула головой в обруч, поднимая его. Затем собака, продолжая стоять на задних лапах, вращая головой, стала крутить обруч вокруг своей шеи, что я еще мог как-то себе представить, и даже как-то объяснить, если очень постараться. Но потом обруч скользнул вниз, на собачью талию, и она продолжила вращать его, двигая бедрами. И вот тут я окончательно ошалел. Мои биологические познания в собачьей анатомии, мягко говоря, никак не увязывались с тем, что наблюдали мои глаза. Я не удержался и сделал несколько фотографий, надеясь потом, после выступления, рассмотреть их внимательно на наличие веревок или механизмов, помогающих собаке выполнять такие невероятные трюки.
Толпа взорвалась восторженными криками, а я искал глазами дрессировщика – организатора этого великолепного шоу, очень хотелось его расспросить как он это сделал, как вообще можно так здорово обмануть человеческое восприятие. Поймал себя на том, что смотрю на собаку и ее теоретического дрессировщика с неприкрытым восхищением, как и все окружающие меня люди, и по лицу моему расползлась самая настоящая искренняя улыбка. Я сделал еще пару фотографий артистки, позирующей сейчас на сцене как раз для этих целей.
Собака сделала реверанс, подогнув под себя заднюю лапу, при этом передней указывая на край сцены. Там лежала мятая коричневая шляпа, в которой кроме монет были и бумажные купюры.
Я тут же полез в кошелек, у меня не возникло ни единого сомнения в том, что за такое представление нужно платить, и чем больше, тем лучше. Единственное, о чем я переживал, так это о том, чтобы хозяин не пожалел денег на любимые лакомства своему артисту, а не заграбастал все до копейки себе в карман.
Я остался ждать дрессировщика, чтобы самостоятельно в этом убедиться. Я наблюдал за собакой: куда же она побежит? Где же ее невидимый дрессировщик?
Рыжая собака подобрала шляпу, заполненную деньгами, и, виляя хвостом, побежала в сторону Аркабалены.
Я истерично заржал.
Нет, ну а кто еще? Ну ведь ожидаемо же, разве нет?
Я хохотал сильно, с надрывом, возможно со стороны мой смех казался искусственным, но я не мог остановиться. Я чувствовал, как с каждым спазмом диафрагмы из меня выплескивается злоба и ощущение безысходности.
Аркабалена, не обращая на мой приступ истерики никакого внимания, забрала у собаки головной убор, переложила деньги из него себе в карман, а затем водрузила шляпу на рыжую собачью голову. Это было так мило, что я достал телефон и снова сфотографировал артистку.
Девушка присела рядом с собакой, стала гладить ее и чесать, а собака, виляя хвостом и довольно вывесив язык, с удовольствием подставляла бока.
Мне стало неловко за свой продолжительный и странный смех и чтобы разрядить как-то обстановку, я задал вопрос, ответ на который был и так очевиден:
– Это твоя собака?
– Ну что ты, нет. Она мне не принадлежит. Ее зовут Шара. Мы когда-то с ней подружились при очень странных обстоятельствах. Если расскажу – не поверишь!
Я снова рассмеялся:
– После этого выступления во что угодно поверю! Это ты ее научила этим трюкам?
– Нет, она сама придумала. Шара очень талантливая собака. Просто невероятно, сколько радости она дарит жителям города своими выступлениями.
Нашу беседу прервала смешная рыжая девочка с веснушками. Она тихонько потянула Аркабалену за рукав:
– Извините, а можно сфотографироваться с собачкой?
– Конечно, можно!
Шара безо всяких дополнительных команд, виляя хвостом, подошла к девочке и села рядом в позу зайчика, скрестив лапы на груди. Девочка подала свой телефон, и Арка ее пару раз сфотографировала.
Девушка хотела было вернуть телефон, но Шара гавкнула на нее и приняла новую позу: встала на задние лапы и обняла девочку.
Радужноволосая девушка покачала головой:
– Шара, ну ты зазвездилась! Еще немного и начнешь автографы раздавать! – Аркабалена еще пару раз щелкнула камерой и скомандовала: – Давай, пошли. Я хочу тебя познакомить с моим новым другом.
Меня официально представили собаке:
– Шара, это Майдар. Майдар, это Шара.
Шара кивнула. Да, да. Собака самым натуральным образом кивнула. Просто невероятно. Аркабалена явно скромничает, ее таланты дрессировщика превосходят все мои представления о человеческих возможностях.
Я протянул руку, чтобы погладить Шару по рыжей, почти желтой, спинке. Она глянула на меня внимательно своими карими глазами. Шерсть собаки была какой-то очень теплой, почти горячей. Видимо, перегрелась на солнце.
– Пойдем в тень? – предложил я.
Аркабалена согласилась, и мы отправились к скамейкам в тени аллеи.
– Как ты научила ее всем этим трюкам?
– Я же говорила, я не обучала Шару. Она сама решила выступать, сама разработала программу и, как видишь, прекрасно справляется! Такая молодец, – девушка почесала собаку за ухом, – и не скажешь, что когда-то люди собирались толпами, с вилами и факелами, чтобы изгнать этого ужасного злого духа из своего селения.
Я лишь покачал головой в ответ. Ну не хочет радужная девушка раскрывать свои профессиональные секреты, что поделаешь. Имеет право.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Аркабалена, когда мы уселись на скамейку в тени.
Я прислушался к своим ощущениям. Кажется, мне уже лучше. Я настолько увлекся представлением, что совсем забыл про свои переживания. Но фоном я все еще чувствовал беспокойство. И погода была по-прежнему отвратительной. Теперь раздражающий мелкий утренний дождик сменился жарким невыносимым солнцем. И это при том, что я вообще-то в норме люблю жару. Да и дождь тоже… обычно. Да, какой бы бред Аркабалена не несла про загадочных монстров-мангдахаев, но со мной действительно что-то не так. Не такие реакции, как обычно. Раздражает и бесит то, что всегда воспринималось нормально. И зрение странно себя ведет. Из всего многообразия прекрасного в мире оно отфильтровывает и доносит до мозга только гадости или сигналы опасности. Как будто отключили мое восприятие прекрасного, и работает только глубинная часть мозга – миндалевидное тело, которое отвечает за основные животные реакции – бей или убегай. Тут опасно, тут страшно, а это – гадко, а значит тоже опасно. А все остальное – по боку.
Я ответил ей:
– Не знаю, честно. Сложно сказать, потому что сложно отделить нормальное от ненормального.
Аркабалена восхитилась:
– Невероятно! А ведь ты и правда уже почти в порядке. То, что ты в принципе способен анализировать свое состояние, это уже просто нереально круто! Да, похоже, такими темпами до конца этого дня ты уже восстановишься. Ты крут! С мангдахаями мало кто справляется так легко, да что там. Многие и со своими внутренними мангдахаями не справляются, так и ходят все время буками, и видят вокруг только плохое. Какой же ты молодец!
Мне показалось, что она сильно перегибает палку. Это я-то молодец? Мой идеал – это контроль эмоций, а лучше вообще их отсутствие. А тут – полный набор переживаний среднестатистического подростка в пубертате. Расклеился конкретно. И ладно бы, хорошие одолевали, так нет. Гадость всякая в голову лезет. Я грустно усмехнулся. Аркабалена правильно поняла мою реакцию:
– Ты, наверное, думаешь, что я специально тебя нахваливаю, чтобы поддержать. И да, ты прав. Специально. Специально говорю вслух то, что думаю, а не просто прокручиваю в своей голове. А думаю я на самом деле именно то, что говорю. Есть у меня такой недостаток, знаешь. Должен же быть у меня хоть один недостаток, а?
Я невольно расплылся в улыбке. Так мило и наивно это прозвучало: «должен же быть хоть один недостаток». С самооценкой у барышни все в порядке. А вот с моей – нет. Хоть плачь. Чувствую себя уродом и морально, и физически.
Аркабалена спросила:
– Расскажи о своей встрече с мангдахаями. Ты ведь уже можешь говорить об этом, правда?
– Да какая встреча. Просто я упал и ударился головой, еще и испачкался. И настроение теперь ни к черту, вот и все.
Аркабалена нахмурилась, разочарованно вздохнула:
– Как же сложно с тобой, ничего тебе невозможно объяснить, тебе не хватает широты мышления, чтобы это понять. Живешь в своем мирке, в своем коконе из убеждений. И ничего кроме – не воспринимаешь.
Я подскочил со скамейки. Какого черта она себе позволяет? Это она здесь узколобая дура! Мне так много всего одновременно хотелось высказать, что я не нашел слов и молча стоял, как идиот, злобно пялясь и пытаясь прожечь кучерявую идиотку взглядом.
Потом все-таки подобрал слова, они мне показались достаточно остроумными на тот момент:
– Судя по твоим высказываниям, нас разделяет пропасть в образовании. Так же как я не могу объяснить обезьяне теорию вероятностей, тебе не смогу объяснить, что никаких научных оснований верить в демонов – нет.
Аркабалена спокойно ответила:
– Извини, тебе в таком состоянии не стоило этого говорить. Пожалуйста, не сердись. Я не хотела тебя обидеть. Просто, кажется, я растеряла навык коммуникации с людьми за то время, пока… Но все-таки расскажи про свой… ладно, удар по голове. Что ты видел?
Я уселся обратно на скамейку и стал рассказывать. Все-таки есть какая-то магия в девушках, способных вот так просто и искренне сказать: «Извини».
У Аркабалены округлились глаза, когда я заговорил про странную старуху. Девушка воскликнула:
– Это же сама Маяс Хара! Она что-нибудь говорила? И как ты от нее ушел вообще?
– Ну, я схватил свою копию за руку, стал оттаскивать в сторону и при этом громко матерился.
– Матерился? – Расхохоталась Аркабалена. – Ну ты даешь! Русский мат – оружие против темных сил!
Я угрюмо покосился на девушку. Она, отсмеявшись, продолжила:
– Вообще, конечно, странно. Мат против вредных домовиков – это еще куда ни шло, но чтобы он помог уйти от бабушки Маяс… Она точно ничего больше не говорила?
Я отрицательно покачал головой. Аркабалена вздохнула:
– Старая ведьма давно имеет на меня зуб за то, что я изолировала некоторых ее детей, а кое-кого так вообще ненароком перетянула на свою сторону. Но навредить мне лично она не может. А вот людям, которые меня окружают… Я так давно воздерживалась от контактов с людьми, чтобы не подвергать их опасности, но на тебе система сломалась. Я расслабилась, перестала воспринимать всерьез, да и твой белый халат меня заинтриговал. Прости меня…
Какие же все-таки странные фантазии у этой барышни! И как ее до сих пор не забрали на Гагарина? Я нервно сжал кулаки и отвернулся.
Рыжая собака подошла, положила голову мне на колени. Тоже, значит, поддерживает. Специально. Ну ладно. Я стал чесать ее за ухом, перебирать теплую мягкую рыжую шерсть. Вспомнил, что на ее голове была шляпа, когда мы шли сюда. И когда она ложилась под ноги Аркабалены, кажется, тоже. Я посмотрел вниз, под скамейку.
– Что ты ищешь?
– Шляпу. На Шаре была шляпа, разве нет?
Девушка задумалась. Сказала:
– Да, кажется, была. Наверное, Шара убрала ее.
Я опешил:
– Куда?
Аркабалена пожала плечами:
– У нее так всегда. Вещи то появляются, то исчезают. Это же Шара.
Как же она меня бесит, как же бесит. Я изо всех сил пытался не сорваться и не наговорить опять гадостей. Снова стал очень медленно дышать, считая каждый раз до пяти, представляя себе, как с каждым выдохом из меня выходит злость.
Аркабалена восхищенно смотрела на меня, как будто я прямо сейчас совершал какой-то невероятный подвиг, спасал не меньше десятка котят одновременно, как минимум.
И это еще больше меня разозлило. Нашлась Мать Тереза! Да, мать твою!
Я вскочил, подскочил к ближайшей урне, и со всей дури пнул ее ногой. Урна закачалась на своей подвесной установке, явно предназначенной для удобного вытряхивания мусора. И антивандальной заодно, чтобы урну не утащили. В нашем сраном городишке все время тащат все, что надо и не надо. Я стиснул зубы, и снова пнул урну, и еще, и еще раз. Урна раскачивалась, и последний удар получился взаимным. Я взвыл от боли и запрыгал на одной ноге. Меня-то за что?! Я же не вандал!
Аркабалена и собака с интересом наблюдали за этой сценой, обе слегка наклонили головы вбок, в одну и ту же сторону.
Боль отрезвила меня и злость наконец-то улетучилась. Теперь я думал лишь о том, какой я идиот, и как по-идиотски сейчас выглядел. Стыд – не идеальное состояние, но это все же лучше, чем гнев.
Радужноволосая вовсю улыбалась, да и собака, кажется, тоже. С материнской гордостью в голосе Арка произнесла:
– Ты и правда чертовски хорошо справляешься. Еще немного радости, и будешь в порядке. Знаешь, ты мог бы поехать на Байкал, чтобы быстрее восстановить силы и отрастить защиту на случай, если Маяс снова захочет добраться до тебя!
– Действительно, почему бы не потолкаться в толпе туристов. Это же так весело, – буркнул я в ответ.
– При чем тут туристы? Какое тебе дело до других людей? Байкал – огромный, он по сравнению с человеком почти безграничный. Сила его практически неисчерпаема.
Я хохотнул:
– Ну да, в сравнении с человеком и правда огромный. Ты знала, что если все человечество утопить в Байкале, его уровень поднимется всего на пару сантиметров?
Аркабалена в ужасе замотала радужной головой:
– Зачем топить всех людей, ты что? Я говорю про то, что энергия озера безгранична, и сколько угодно человек могут одновременно ее брать, с него не убудет. Разве что не всем ее дают, эту энергию. Байкал – могущественный и строгий хозяин и неуважительного отношения к себе не терпит. Но ты же, как я поняла, как раз его изучаешь, а такое внимание ему наверняка приятно. Так что давай, езжай.
И любви, и радости
Славное море, священный Байкал,
Славный корабль, омулевая бочка,
Эй, баргузин, пошевеливай вал, —
Молодцу плыть недалечко.
Русская народная песня
Люди, люди, кругом люди. Много, много людей, человеков, мерзких, потных, вонючих, фу.
До центрального рынка я добрался перебежками по дворам, избегая больших улиц, но здесь, на остановке возле Торгового Комплекса, спрятаться от толпы стало совсем нереально.
Возле того места, где теоретически должна была остановиться маршрутка до Листвянки, уже собралась небольшая очередь. Я встал позади блондинки с маленьким ребенком.
И чего это, интересно, я так упорно прислушиваюсь к мнению психованной радужной девчонки с ее странными идеями? Она не является профессиональным психологом, мелет какую-то чушь про энергию, упорно витализирует то, что мертво по своей природе, ведет себя в целом довольно неадекватно, а я, словно та прикольная рыжая дворняга, встаю перед ней на задние лапки, пляшу и послушно исполняю ее команды.
Влюбился что ли?
Я про себя усмехнулся этой мысли. Вот уж в этой области своего сознания я точно способен контролировать эмоции. Любовь – это всего лишь химия тела, гормональный фон и никакой магии.
Как только двери маршрутки открылись, все ломанулись туда, забыв про очередь. Меня смело и потащило в салон. Один из пассажиров, мужчина восточной внешности с сильным акцентом, кричал на весь салон:
– Здесь занято! И здесь занято! – и тыкал пальцем в сиденья первого и второго ряда, рассаживая по ним свое многочисленное потомство.
Я протиснулся сквозь их шумную семью в конец маршрутки, сел у окна. Рядом со мной тут же плюхнулся на сиденье полный мужчина, прижав меня своим огромным телом к стенке. Я злобно покосился на толстяка. И почему таким людям вообще разрешают ездить в маршрутках? Он же занимает своей огромной задницей полтора сиденья, почему бы ему не выкупить под себя сразу два места и не мешать другим? Я зашевелился, пытаясь удобно устроиться на оставшейся мне половинке кресла. При этом постарался, будто случайно, как можно больнее сунуть свой острый локоть в бочину мерзкого толстяка. Тот виновато посмотрел на меня и немного отодвинулся.
Беспокойное семейство наконец расположилось: двое мужчин, женщина, трое разновозрастных детей и орущий во всю глотку младенец в коляске, перегородившей вход. Поездка обещала быть веселой, такие прекрасные соседи в жаре, духоте и вони общественного транспорта – просто бонус на миллион.
Я достал наушники из рюкзака и постарался отвлечься на музыку. Включил случайную мелодию – в ушах заиграла одна из моих любимых песен группы Грот «Обитатели рая». Мой внутренний монолог был таким громким и яростным, что я не сразу расслышал слова песни:
- «С рождения слепой мечтает о зрении,
- Ниже по лестнице мечтам сбивается счет.
- Вдруг я понял, как я зажирел на своей ступени:
- Чаще, чем благодарен – я обижен и возмущен.»
Я перемотал на начало и снова вслушался, заткнув наконец раздраженного внутреннего болтуна.
- «Чей мы заняли рай? Кто блуждает под ним?»
Да какой нахрен рай? Разве это рай: ужасная работа с маленькой зарплатой, комната в общаге, в маршрутке воняет, жирдяй прижал к стеночке, и вообще.
- «Нам хотя бы приснись, день в небесном саду,
- Но глаза, что подняты ввысь, рая вокруг не найдут…»
Ни в какую ввысь я не смотрю! Перед моими глазами пролетают мимо деревья, растущие вдоль дороги, и они вовсе не похожи на райские кущи. Самые обычные сосны, березы, ели.
На месте, которое освободилось от злобного болтуна, в голове постепенно возрождался из пепла тот приятный чувак, которому всегда очень нравилась эта песня. Этот новый-старый жилец в моей голове нудно уговаривал в такт с музыкой: «Многие бы, действительно, мечтали жить как я. Иметь почти бесплатное, уютное жилье в хорошем районе. Получать стипендию, и еще и зарплату. Проводить важные и интересные исследования. Иметь классных соседок и коллег по работе. И жить рядом с таким чудом природы, как Байкал».
«Из темноты лица людей заглянут в окно,
Где-то посреди богатств ты раздавлен недовольством —
Каждый из них расписал бы целый блокнот,
О том, как он мечтает жить, если бы тобой стал»
– вторила ему музыка.
Я попытался настроиться на позитивный лад, но взгляд зацепился за одну из пассажирок в салоне. Женщина в проходе стояла с туалетным ведром с крышкой, держала его в руках, как настоящее сокровище. Я усмехнулся. Да, в Листвянке нет нормальной канализации. Деревня деревней, даром что туристический центр.
Когда маршрутка приблизилась к устью Ангары, девочки, по всей видимости туристки, сидящие впереди нас, чуть ли не вылезли в окно, чтобы посмотреть на Шаман-камень.
Я хохотнул. Девчонок ждет разочарование. После того, как в 1956 году достроили плотину, вода в озере поднялась почти на метр, так что знаменитая «скала» торчит из воды совсем чуть-чуть, и отсюда, с трассы, видно лишь небольшое темное пятнышко.
Сама легенда вполне обычная и скучная, ничего особенного. Байкал – отец имеет всего одну дочь – Ангару, что по сути своей – правда, ведь из него вытекает всего одна река. Так вот, дочь однажды влюбилась в богатыря по имени Енисей, в другую реку соответственно, и побежала к жениху. А разгневанный Байкал кинул ей вслед огромную скалу. Дочь все равно сбежала, а скала теперь слегка возвышается над водой в устье реки Ангары и привлекает внимание местных шаманов, искренне уверенных в священности этого куска камня. Поэтому его и называют Шаман-камень.
Маршрутка уже доехала до конечной остановки, я вышел из нее и оглянулся. Листвянка не слишком сильно изменилась с тех пор, как я увидел ее в первый раз. Стихийный рынок на пристани превратился в ряды аккуратных бревенчатых палаток и ларьков, да и все на этом. Тот же неуместно огромный розовый отель «Маяк», те же кафешки и магазины с поистине туристическими ценами.
Я пошел вдоль набережной, вдыхая аромат воды. Нигде, ни у какой воды больше нет такого запаха. Гнилая рыба или водоросли – это не про Байкал. Здесь запах чистый, невероятно свежий. Ультра-олиготрофное озеро, не хухры-мухры.
Чуть дальше вдоль берега есть поселок Большие коты. Ударение правильно ставить на «О», кОты. Это старинное название обуви каторжан, которые работали на золотых приисках. Там располагается «Пелагическая стационарная станция №1», или «Точка №1». С 1945 года наш институт непрерывно ведет наблюдения в этом месте, отмечая любые изменения в состоянии озера. Такого длинного ряда данных нет больше нигде в мире. Действительно, «Номер один».
Правда в последнее время у меня создалось ощущение, что этот невероятный ряд наблюдений скоро прервется. К сожалению, государство не слишком заинтересовано в исследовании природы и дальнейшее финансирование проекта под большим вопросом. Очень жаль…
Я шел вдоль берега, любовался спокойной гладью озерной воды и понимал, что не зря взялся за изучение этого чуда природы. Из 1200 видов его обитателей целых 800 являются эндемиками, то есть не встречаются вообще нигде больше в этом мире, и весь механизм работы озера делает его воду невероятно чистой.
Даст ли мне изучение Байкала ответ на мой вопрос? Смогу ли я перенести механизмы очистки воды в этом озере на другие водоемы?
Мы учимся у животных. Кошачий глаз позволил нам изобрести фотоаппарат с диафрагмой и дорожные знаки со светоотражающей краской. Перья совы помогли придумать шумоизоляцию. Идею гидролокации мы подсмотрели у китов и дельфинов, а птицы подарили самолетам закрылки.
Даже застежка-липучка – это не наше изобретение! Швейцарский натуралист и инженер Жорж де Мистраль, когда чистил от репейника свою собаку после прогулки в горах, задумался, отчего так трудно отлеплять эти плоды растения от шерсти, и стал автором отличной застежки для одежды и обуви.
Смогу ли я так же научиться у Байкала очищать воду? Было бы здорово, конечно. Наша фантазия ограничена природой. Счастье, что фантазия самой природы безгранична.
Я спустился по лестнице с асфальтированной набережной и пошел вдоль берега, к которому были пришвартованы большие стальные катера – «Ярославцы». Их глашатай высоким мелодичным голосом, усиленным через микрофон и колонки, зазывал на экскурсию: