Проповедник свободы бесплатное чтение
![](/img/b/87613.jpg)
© Василиса Маслова, 2023
ISBN 978-5-0059-9881-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие от автора
Эта книга наполнена музыкой. У каждой главы есть своя песня. Я знаю почти все наизусть, потому что слушала их до написания книги, в творческом процессе и буду слушать и дальше. Эта музыка будет вечна, ведь она – часть личной истории, которая уже закончилась, но тем не менее ценна для меня.
ГЛАВА 1
«All is full of love»
Bjork
Если вы когда-нибудь окажетесь в маленьком городке на берегу Волги с населением 40 тысяч человек, зайдите в самый крупный строительный магазин в центре. Не забудьте, пожалуйста, надеть маску и обработать руки антисептиком на входе. Возможно, вы увидите на кассе или в зале девушку в красной футболке, и, скорее всего, окажется, что это я. Конечно, я не совсем девушка. Мне 30, у меня есть кот и съёмная однушка. Вот и всё, что я успела нажить в свои годы. Я буду с вами приветлива и мила, и расскажу о том, какой есть в наличии цемент, газобетон и штукатурка, и чем гипсовая шпатлёвка отличается от полимерной, а пентафталевая эмаль – от водоэмульсионной краски. Я никогда не отвечу вам на вопрос, счастлива ли я. Но если вы поведаете мне свою историю, то, возможно, я поделюсь с вами своей.
***
Воскресенье, подъём в 7 утра. Телефон верещит, как ненормальный. Пора вставать на работу. Кто-то меня не поймёт, но мне нравится работать в выходной – сокращённый рабочий день. Лишний час можно уделить на жизнь, а не на выживание. А ещё это означает, что мои выходные выпадут на будние дни, когда все люди расходятся по школам и работам. А я буду одна. Читать, писать или рисовать, или просто сидеть в Нидзяграм, или ТикТак, или Юдуб. Соседи будут на работе, а я одна и в тишине. С такими мыслями я иду в туалет, умываюсь, расчёсываю свои длинные каштановые волосы и заплетаю косу. Натягиваю джинсы и около получаса ищу хоть какие-нибудь носки. Если я потрачу на этот ритуал меньше времени, то непременно случится беда. Так однажды я схватила из комода первую попавшуюся пару и на работе обнаружила, что они разные. После того, как носки надеты, глажу себе кофту и рабочую майку. Первую надеваю, вторую кладу в рюкзак. Насыпаю в тарелку горсть мюслей и заливаю их молоком из холодильника. Пока хлопья напитываются и разбухают, я делаю лёгкий макияж – тени на веки и тушь на ресницы. После еды чищу зубы, обуваюсь, одеваюсь, закидываю на плечи рюкзак и иду на работу.
Каждое утро – одно и то же. Одни и те же лица вокруг, похожие друг на друга покупатели, десятки тысяч наименований товара, продажи, скидки, возвраты, обмены, заказы, перемещения, поступления, претензии, жалобы, сомнительные комплименты, скользкие или враждебные взгляды, которые ускользают в секунду, когда ты поднимаешь глаза. Я устала от людей. Это не люди, это картонки с нарисованными лицами в кукольном театре жизни. Мы все тут статисты. Я исполняю роль продавца, они играют в покупателей. Мы делаем вид, как будто я помогла им стать довольными обладателями чего-то. О! Вы купили гипсокартон? Наверняка ремонт позволит вам стать счастливее! Конечно, берите этот перфоратор: он мощный, и ваши соседи будут довольны. Ммм, хотите покрасить детскую кровать экологичной краской? Возьмите эту, и не забудьте прополоскать ею рот, чтобы с детства не отравлять человеку мозг своими токсичными предрассудками. Раньше я верила в людей, сейчас нет. Я вижу женщин, готовых разорвать тебя за три рубля. И мужчин, которые кричат на жён, прилюдно унижая их, обвиняя в глупости. Я вижу матерей, которые тащат за руку до изнеможения кашляющих детей, чтобы выбрать обои в детскую комнату, и иссохшую бабку, которая каждое утро заходит в магазин, чтобы отравить в нём весь воздух нестерпимым запахом концентрированной мочи.
Этот день идёт обычным чередом, пока не появляется она. Бабуля входит в магазин медленно, но уверенно. Я ощущаю её присутствие даже с закрытыми глазами: концентрированный букет мочи, кошек и старья распространяется в торговом зале со скоростью звука. Я по привычке натягиваю маску на нос, хотя знаю, что не поможет. На вид ей около девяноста: маленькая, сгорбленная, сморщенная, в одном и том же сером пиджаке до колен и в брюках с отвисшими коленками. Старческие руки трясутся, ноги подкашиваются, но они знают дорогу и ведут её змейкой по проходам между торговыми стеллажами. Она шаркает мимо крепежа и банок с краской, а затем разворачивается и ползёт в противоположном направлении между эмалями и лаками, потом идёт в следующий проход, и её благовоние распространяется между сухими смесями и инструментом. Она движется, словно экскременты по кишечнику, и, в конце концов, подходит к моей кассе с баночкой краски. Я задерживаю дыхание так надолго, как это возможно, но когда у меня темнеет в глазах, я медленно втягиваю через рот струйку воздуха. Так должно быть меньше обонятельных ощущений, но это не помогает. Я в спешке рассчитываю бабулю, отдаю ей сдачу в немытые руки и отбегаю в противоположный конец зала. Вдыхаю полными лёгкими, и меня накрывает рвотный рефлекс. Хватаюсь руками за горло и бегу в туалет. На удивление, здесь пахнет лучше всего. Запах хлорки ласкает мой нос и горло, пощипывает, дезинфицируя мои слизистые. Становится легче. Включаю воду и мою с мылом руки. Успокаивающе работает канальный вентилятор. Я подставляю ладони под сушилку и смотрю на себя в зеркало. Отдельные локоны выбились из косы, и теперь она напоминает мочалку. Переплетаю волосы и становлюсь похожей на человека.
– Вася! – меня зовет старший продавец Ольга, и я быстрым шагом иду на голос.
– Васька, куда пропала? Садись за кассу! – отчитывает она меня, – очередь скопилась, смотри! Бросила ключи и убежала. В следующий раз будет штраф! Фу, чем тут воняет?
Ольга морщит нос и отходит в сторону.
«Как же ты надоела», – думаю я, а сама шепчу сквозь зубы:
– Василиса я.
После того, как беру оплату с трёх покупателей, я бегу, как угорелая к выходу, и распахиваю дверь, подставив в качестве упора кусок доски, а сама жадно вдыхаю свежий уличный воздух. Затем я возвращаюсь на кассу и чувствую, как прохладные потоки скользят по моим плечам и шее, откидываюсь на кресле и слушаю радио. Трое диджеев шутят, смеются, и я улыбаюсь, прикрыв глаза. Сразу видно, люди ловят кайф от своей работы. Вдруг я улавливаю из динамиков слова
«You’ll be given love, you’ll be taken care of». Это Бьорк поёт о том, что всё вокруг наполнено любовью, но «мои двери закрыты, и телефон не принимает звонков».
Ну-ну! Саркастически улыбаюсь. Все эти певцы и писатели, говорящие высокопарные слова о любви и прелестях жизни, рано или поздно пускают себе маслину в висок, или вешаются, или режут вены в ванне, накачавшись наркотой.
По-моему тридцатник – это выход на финишную прямую. Сердце уходит на покой, передавая эстафетную палочку мозгу. Вот только моя эстафетная палочка вообще куда-то подевалась. Сердце перестало рулить поступками, а мозги ещё не включились, и я убеждаюсь в этом уже в следующие пять минут.
– МаслОва! – я вздрагиваю больше не от того, что директор магазина орёт, как будто к её коже с шипением прислонили докрасна раскалённую кочергу, а оттого, что она снова ставит ударение не туда. Неужели так сложно запомнить, что я мАслице, а не мосол!
Ко мне уже несётся на всех парах Ольга:
– Ну, сейчас тебе влетит, Васька!
Я смотрю на её лицо и замечаю странное выражение. Её глаза блестят, как у гиен, когда они наблюдают за львом, пожирающим зебру в саванне. Их рты наполняются слюной, которая нитями свисает до самой земли. Мне кажется, или я вижу в этих глазах предвкушение моей публичной порки?
Я со вздохом встаю и плетусь в кабинет, как говорится «на ковёр».
В кабинете восседает наша королева – Антонина Ивановна. Я вхожу, но она не сразу смотрит на меня. Вижу, что тщательно продумывает каждое слово. В конце концов, она поворачивается ко мне, смотрит в упор, не моргая, своими бледно-голубыми глазами и ровным голосом спрашивает:
– Ты выписывала гипсокартон на Горького?
– Да, я.
В последнюю неделю я работаю за кассой одна, одна моя напарница ушла в отпуск, второй на больничном, а третий уволился без отработки. Вполне предсказуемо, что гипсокартон выписать могла только я.
– Отправляла документы логисту? – медленно спрашивает она.
Я начинаю судорожно припоминать, отправляла или нет, записала в тетрадь доставку или не записала. Ничего не могу выцепить из памяти и сдаюсь:
– Не помню.
– Так вот мне сейчас позвонил клиент и высказал всё! – она переходит на крик, – Всё, что думает о нашем «грёбаном» магазине! Он так и сказал. Я позвонила логисту, так она говорит, что ей никто документы на доставку не отправлял! А, знаешь ли, машина без документов на доставку не поедет! Чего ты ресницами хлопаешь? Аж бесит! Ничего сказать не хочешь?
– Я… Просто народу много было, я закрутилась и забыла… – я не знаю, что ещё ответить на её обвинения.
– Закрутилась она! А у клиента целый день бригада строителей ждала! В этот раз ты просто так не отвертишься: минус 50% премии, понятно?
Я чувствую, что к горлу начинают подступать слёзы. Дело даже не в деньгах: мне обидно потому что… Я просто устала. Весь отдел на мне: и уборка, и ценники, и касса. И три начальника, которых я должна слушать день за днём. Только не плакать!
Я киваю ей головой, мол, всё поняла, и задом вываливаюсь из кабинета. Почему так тошно? Это даже хуже, чем вдыхать пары бабули-вонючки.
Так, надо сосредоточиться. Я сажусь за кассу и действительно отключаюсь от внешнего мира. Мне нужно следовать простому алгоритму: набить товар, провести, взять оплату, отдать сдачу и чек. И так много-много раз. За час до окончания рабочего дня я считаю деньги и сверяю кассу по телефону. В кабинет идти нет никакого желания.
– У тебя чек на сто рублей не пробит, – слышу шипение из трубки.
– Сейчас пробью, – быстро отвечаю я и скорее нажимаю на кнопку с красной трубочкой, чтобы завершить звонок.
Через час рабочий день заканчивается, и я, накинув рюкзак на плечо, плетусь домой.
На улице мрачно и темно. Осенью и зимой выхожу на работу, пока ещё не рассвело, а ухожу оттуда, когда солнца уже не видно. Складывается ощущение, что день не наступает вовсе. Можно закрыть глаза и представить, что я живу, например, на Кольском полуострове среди полярной ночи, в каком-нибудь Североморске, где на субмаринах служат крепкие высокие парни. Одни служат, другие лежат под толщей воды. Там сейчас темно и холодно. Они покоятся в своих распоротых ракетой отсеках, а в кармане лежит пластиковая шариковая ручка, которой они не дописали письма девушкам и матерям. Порой мне кажется, что так же распорота моя черепная коробка, а мозг, словно оголенный провод, замыкает, искрит и дымится. «Осторожно, высокое напряжение!», – читается в глазах. Я высматриваю свое отражение в зеркале. Включила дополнительную лампу. Оскалила зубы, чтобы оценить их на кариес и желтизну. Пора бросать чай и кофе. Увидела сеточку тонких морщинок под глазами. Выключила свет. В холодильнике пусто, лишь в кошачьем ящике стоит килька в томатном соусе. Двадцать банок. Открываю одну и половину выкладываю в миску на полу. Кот, доселе дремавший где-то в комнате, подлетает на кухню и нюхает миску. Затем с отвращением скребет лапой по линолеуму и уходит.
– Ах, ты ж тварь! – беззлобно выражаю своё неудовольствие.
Затем беру чайную ложку и доедаю остатки кильки с найденным в пакете полувысохшим куском хлеба.
– Что ты о себе возомнил? – обращаюсь к коту. Он лежит неподалеку на полу и с искренним интересом наблюдает за тем, как я выскребаю подсохшим мякишем остатки томатного соуса в консервной банке. Проглатываю последний кусок, кидаю коту неуважительное «дурак» и иду в кровать. Ложку вымою потом.
Как же приятно застелить диван и растянуться на нём после рабочего дня! На тумбе рядом лежит книга, которую я читаю уже полгода. Стыдно перед самой собой, но это любовный роман. Я купила его ещё весной, когда поехала в соседний город заключать договор аренды на квартиру. До электрички оставалось ещё больше часа, и я позарилась на эту книжонку. Называлась она довольно привлекательно: «В ожидании любви». Я в этом ожидании живу уже второй десяток. Все мои одноклассницы давно вышли замуж, нарожали детей, купили дом на материнский капитал, а я по-прежнему одна. Зачем я купила эту книгу? Может, ожидала, что найду инструкцию, как наладить личную жизнь? Однако, всё, что я нашла, это то, как главная героиня, уже замужняя, живет с нелюбимым человеком и наставляет ему рога с каждым встречным и поперечным с полным описанием поз, действий, затвердевших сосков и охов-вздохов. Как можно писать о любви так бездарно и пошло? Куда мы, люди, скатились? А этот олень? Он видит поведение своей благоверной и пытается вернуть её в семью. Очень глупо! Прочитав одну страницу, я кидаю роман на тумбочку и выключаю свет. Скольжу пальцами под трусики, но, подумав, останавливаюсь. Это всё тупая книга. Не хочу вестись на эту дрянь.
Почти ночь. На улице светят одинокие фонари. Один из них стоит у моего дома и заигрывает с полуголой берёзой. Она смущённо шелестит остатками лиственного одеяния, а я сижу в тёмной комнате и наблюдаю, как тени от её конечностей переплетаются с искусственным светом и вырисовываются на закрытых наглухо шторах. Она заламывает свои тонкие пальцы и молит его о пощаде. Я сижу на диване, накрыв ноги одеялом, никого не хочу видеть и слышать, и только безотрывно слежу за соитием света и тени на шторе.
Внезапно на улице наступает абсолютная тишина, и дерево замирает в ожидании чего-то ужасного. Я тоже перестаю дышать. Нарастает чудовищный гул, словно из тоннеля подземки прямо на меня мчится многотонная машина по рельсам. Тревожно звенят стёкла в окнах, и я слышу, как по ним тяжело начинают барабанить крупные капли. Я выдыхаю: это всего лишь дождь. Бум-бум-бум-бум. Всего лишь дождь. Бум-бум-бум. Дождь. Бум-бум-бум. Дощ. Дощ. Бум-бум-бум. Щ. Щ.
И вот комната плывет куда-то, звуки отдаляются и превращаются в монотонное месиво. Я слушаю свое тихое дыхание, и меня со всех сторон окружает тёплая мягкая дрёма, которая обволакивает руки и ноги, проникает в уши и ноздри, наполняет рот и качает меня на облаке. Спи, котёнок, засыпай. Я парю в невесомости, все ощущения исчезли, и осталась только ментальная я. Да нет, бред какой! Где моя физическая оболочка? Я словно ухаю в пропасть и всем телом ударяюсь о диван. Тело не дает мне забыть о себе и таскается следом за сознанием, как рыба-прилипала.
И вот я медленно пробираюсь сквозь кисель сна к своему рабочему месту. Я кассир. Только сегодня ночью не в строительном магазине, а на улице. Сижу за кассой на пересечении дорог, как регулировщик, и машу руками. Вы! Да, вы, наденьте маску! А вы проходите сюда, свободная касса! Какие кальмары? Нет, у нас нет кальмаров. Сегодня мы продаем только остатки самолюбия, самоуважения и самообладания. Да, у нас акция на всё, что начинается с «само»! Не задерживайте людей. Один товар в одни руки! Соблюдайте социальную дистанцию! Да-да, вы, нищеброд, отойдите от той красотки, от вас сильно разит духовным миром. А вы почему отпускаете шутки ниже пояса? У нас тут литературный кружок вообще-то!
Почему я опять работаю одна? Где мой напарник? А, вот он, стоит за углом. Высокий, в специальном строительном комбинезоне. Не хочет мне помогать, бросил меня одну на растерзание толпы. Собрался уходить, машет мне рукой. Стой, подожди! Я встаю из-за кассы, и влипаю обеими ногами в тягучее болото. Не могу поднять колено, не могу даже пошевелиться. А он уходит за угол дома и исчезает из поля моего зрения, оставляя в моей душе огромную чёрную дыру. Открываю глаза.
ГЛАВА 2
«You’re beautiful»
James Blunt
Я еле волочу ноги на работу. С каждым шагом моё тело словно уменьшается в размерах. Ноги укорачиваются, и я семеню ногами, как такса. Я чувствую, что становлюсь маленькой, как Гулливер в стране великанов. Уменьшается и мой мозг: и без того истощённые извилины выравниваются и становятся похожими на ребристую поверхность ламината. Низ живота скручивает, а сердце пропускает удары. Внутри хищным цветком распускается паника, я хочу развернуться и бежать домой. Я часто задаю себе вопрос: а стоит ли таких неимоверных усилий моя работа? Почему кто-то ходит на работу с радостью, а я через ежедневное изнасилование собственной психики? Что мешает мне найти другое место, где на меня не будут ежедневно спускать собак, где меня будут ценить и уважать, где зарплаты будет хватать не только на коммуналку, еду и трусы, но и на зимние сапоги? Причины есть. Мысленно я зажимаю пальцы на руке. Первое, работа рядом с домом. Второе, зарплата больше, чем в продовольственном, и за просрочку не надо платить. Третье, тут выдают рабочую майку и теплую кофту. Нет, ну а что, по крайней мере, не нужно ломать голову над тем, во что нарядиться завтра. С такими мыслями я захожу в дверь, и тут же меня встречает возмущённый визгливый голос Антонины Ивановны.
– Сколько времени? – подскакивает она ко мне.
Я испуганно смотрю на телефон:
– Без десяти девять.
– Ты почему опаздываешь? – она хмурит брови и повышает голос.
– Так у нас же рабочий день в девять начинается, – я оправдываюсь и ловлю себя на том, что испытываю вину.
– Я – директор магазина! Ты думаешь, я не знаю, во сколько начинается наш рабочий день?
– Нет, – мямлю я, – я так не думаю.
– Не удивительно! Ты вообще думать не умеешь, по-моему, – она закатывает глаза и вздыхает, – Ты должна быть на работе без двадцати минут девять. Запомни это раз и навсегда! Быстро заполняй справку-отчёт и собери инкассацию.
Она разве что не даёт мне пинка, а я чувствую себя оплёванной и униженной. Возможно, даже мёртвой. Возможно, это вообще не я, а кто-то другой в моей красной футболке. Я двигаюсь, как во сне. Иду в торговый зал. Вижу Нику.
– Привет, Лиса! – она кидается ко мне с объятьями.
Я и забыла совсем, что она сегодня вышла с отпуска. Выглядит так, словно заново родилась. Кожа под глазами свежая, с розовым тёплым оттенком, не то, что мои синяки. Белые, как сливочный крем, зубы и светлые волнистые волосы. Она работает в магазине на пару месяцев дольше меня, и её здесь все любят.
– Привет, – я отвечаю на объятья, потому что иначе нельзя. Эта золотая девочка любит всех и вся, и, похоже, искренне. Она не замужем, у неё ухажёры штабелями под ногами лежат, своя машина и квартира, и молодость. Наверное, я ей завидую. Но в любом случае, я рада, что теперь мне не придётся тащить весь отдел на себе. Ника рассказывает, как летала с родителями в Сочи и была там в большом дельфинарии. Я киваю головой и думаю о том, что мне нужно начать жизнь с чистого листа.
– Ник, посиди сегодня за кассой, а я займусь уборкой. За две недели всё покрылось пылью.
Иду за ведёрком и тряпкой в санузел, добавляю в ведро мыло, начинаю протирать полки и банки с краской. Убираю пыль с крышек, и от мокрой тряпки на маслянистой поверхности остаются белёсые разводы и пятна. Тщательно выполаскиваю тряпочку, но повторное протирание совершенно не помогает. Иду и меняю воду на чистую, повторяю манипуляцию с тряпкой, однако разводы не исчезают. Да это же метафора на всю мою жизнь! Можно ежедневно осуществлять одни и те же действия, но принципиально нового ничего не будет происходить.
– Что ты трёшь эту банку до умопомрачения? – рявкает Антонина Ивановна откуда-то из-за спины, – я уже полчаса за тобой наблюдаю!
От неожиданности я вздрагиваю, и банка с алой эмалью выскальзывает из мокрых ладоней. Она летит вниз, и как при замедленной съёмке своим взглядом я покадрово фиксирую, как она переворачивается в воздухе и с жёстким грохотом падает набок. Я словно вижу, как по жестяным стенкам банки идёт ударная волна, металл выгибается внутрь, и избыточным давлением жидкость выталкивает крышку наружу. Красные брызги летят во все стороны, но больше всего достается моим белым кроссовкам и синим джинсам. Весь пол вокруг меня словно залит кровью, а я стою в огромной луже и смотрю в растерянности на это жуткое зрелище. На несколько секунд воцаряется тишина, а затем воздух вокруг меня взрывается от звуковых колебаний, издаваемых начальницей за моей спиной.
– Ах ты, растяпа! Теперь купишь эту банку!
Я думаю о том, что коту придётся урезать довольствие. Однако следом за первым взрывом тут же следует другой, ещё мощнее.
– Ты испачкала меня краской! – визжит она.
Я оборачиваюсь и ищу взглядом пятна на её одежде и обуви.
– Вот! – она тыкает пальцем на кончик туфли, и действительно, мне удается рассмотреть там каплю размером с маковое зерно. В сравнении с моими наполовину залитыми краской штанами, туфля директора кажется практически идеальной, но, видимо, не для неё самой. В ярости она летит к туалету, по дороге не слишком любезно пихнув меня плечом. Возможно, при других обстоятельствах я и удержалась бы на ногах, но сейчас в попытке не наступить в краску, я теряю равновесие и лечу прямо на пол, в озеро пентафталевой крови с дурманящим ароматом уайт-спирита и алкидной смолы. И тут меня настигает понимание, что моя одежда безвозвратно испорчена, и мне теперь придётся отдать треть зарплаты на новые шмотки. На глаза наворачиваются слёзы, а горло распухает от отёка так, что я не могу дышать. Я оказываюсь в чёрном холодном космосе, в котором перед глазами вспыхивают новые звёзды и гаснут старые, а туманности отдаляются друг от друга и от меня с невероятной скоростью, где квазары поглощают волны и материю, а в вакууме таится неизведанная тёмная энергия. Я чувствую себя так, словно потерялась в этой жизни.
– Василиса!
Я прислушиваюсь. Приятный мужской голос произносит моё полное имя. Ах да, оно написано на бейджике. Голос смутно кажется мне знакомым, и я поднимаю затуманенный слезами взгляд вверх. И первое, что я вижу, – это протянутая ко мне рука. Она словно окружена сиянием, и мне страшно прикоснуться к этой святыне. Я бросаю взгляд на свои руки, но они все испачканы краской. Его руки красивы. Пропорциональные, с чистой ухоженной кожей и ровно подстриженными ногтями. Такие длинные и аккуратные пальцы могут принадлежать музыканту или хирургу. Как я могу прикоснуться к этим прекрасным рукам своими липкими красными обрубками? Однако мне не приходится пачкать его. Своими перстами он легко берёт меня за шиворот толстовки, выдёргивает из лужи и ставит на ноги. Я стою перед ним так близко, что чувствую его дыхание. Оно совершенно спокойное и чистое, и пахнет топлёным молоком. Я поднимаю голову, смотрю на лицо мужчины, и оно расплывается в моих слезах, словно отражение в неспокойной воде. Тёмные глаза, удлиненный прямой нос, фигурные бледные губы, чисто выбритое лицо, по которому дико хочется провести ладонью. На вид он почти моего возраста, может, чуть старше. Он смотрит на меня абсолютно серьёзно и произносит:
– Василиса, ты похожа на картину в стиле дриппинга.
– Я? Не слышала о таком… стиле, – чувствую себя мега тупой и слегка возмущена тем, что он так бесцеремонно перешел на «ты», но быстро смиряюсь. Моя гордость давно лежит где-то на уровне плинтусов.
– Это капельная живопись, – слегка нетерпеливо объясняет он. – Капельная, понимаешь?
И он неторопливо гладит взглядом мои ноги, которые наполовину залиты краской, словно у меня на колени хлестала кровь из носа. У меня захватывает дух от его оценивающего, почти экспертного вида, и в груди начинает шевелиться что-то забытое и тяжёлое.
– Не выбрасывай джинсы, это произведение искусства, – он наклоняется немного вперёд, к моему уху, и я вновь ощущаю аромат топлёного молока.
– Хорошо, – шепчу я ему в ответ, глядя в странные тёмные глаза. Только сейчас я замечаю, какие они завораживающие, притягивающие и бездонные, как пропасть.
Он исчезает так же быстро, как появился, а я стою в полном недоумении.
– Чего стоишь, курица бестолковая? – я снова вздрагиваю от визга Антонины Ивановны и пронзаю её взглядом, полным ненависти, буквально на одну секунду. Она выдернула меня из рая и вернула в ад. Женщина, как рыба, беззвучно открывает рот, затем захлопывает его и уже почти спокойно произносит:
– Руки у тебя из жопы, Василиса. Бери тряпку на складе, уайт-спирит у меня в кабинете и убирай тут всё. Как пол вымоешь, иди домой. Тут всё равно два часа работать осталось, а ты своим видом всех покупателей мне распугаешь.
– Хорошо, – я безумна рада, что меня отпустили домой пораньше.
Однако перед этим мне нужно отмыть от краски квадратный метр пола. У меня возникает идея. Мои кроссовки почти полностью испачканы. Пальцами я зачерпываю краску на полу и вожу ими по уцелевшим белым участкам обуви. Немного усердия, и… Супер, теперь у меня новые красные кроссовки. Я снимаю и отношу свою рабочую сменку на склад, ставлю там её в уголок недалеко от радиатора. Там же я отрываю кусок ветоши, которой моет пол техничка. Уличные ботинки пока надевать не хочу, а то вдруг и их испачкаю, поэтому решаю идти в зал в одних носках. Там меня уже ждёт ведро воды и бутылка растворителя.
– Это я принесла, – ко мне подходит Ника, – как же тебя так угораздило, а, Лиса?
– Спасибо, – просто отвечаю я, игнорируя её вопрос. Мне уже совершенно плевать на эту краску, на ругань начальницы, мысли текут спокойно, как равнинная река среди золотых колосьев. Они прибывают к моему спасителю с красивыми руками и чёрными бархатными глазами.
– Я всё видела, – подмигивает мне Ника.
– Ты о чём? – я выплываю в реальность, как синий кит на поверхность океана.
– Я о том симпатичном мужчине, который помог тебе встать. Он реально такой хороший, подошёл к кассе, очень вежливый, расплатился без сдачи, пожелал удачного дня, назвал меня милой девушкой. Сразу видно, интеллигентный человек.
Ника продолжает тараторить, потряхивая от удовольствия светлой головой, а я стою и думаю о том, что Ника – она может составить чудесную пару кому угодно, а я просто заляпанное краской чмо, которое максимум заслуживает жалости. Я прерываю её трескотню:
– Что он купил?
– Краску в баллончике, – Ника смотрит на меня с сомнением в моих умственных способностях. Она рассказывает о чудесном покупателе, а меня интересует, что он купил.
– Понятно, – я беру тряпку, растворитель и ведро, и иду наводить чистоту. Пока я собираю ветошью густую эмаль с пола, радуюсь, что у Ольги сегодня выходной. А то стояла бы сейчас над душой, злорадствовала. Спустя полчаса пол блестит, а носки придётся выкинуть. От тяжелого запаха уайт-спирита у меня начинает кружиться голова, и я мечтаю скорее выбраться на воздух.
Когда я всё же выхожу на улицу, кладовщик кричит мне в спину:
– Васька, будь осторожнее, по улицам маньяки ходят!
– Я сама, как маньяк! – кричу ему в ответ и смеюсь над своим устрашающим видом.
Дома меня встречает голодный кот. Однако вместо того, чтобы вцепится зубами в мою ногу в отместку за день одиночества, он изгибает спину, распушает хвост и рычит. Понятно, он же не смотрит мне в лицо, а ноги сегодня пришли какие-то не такие. С порога я стягиваю испорченные джинсы и несу их к мусорке, однако в последний момент передумываю и вешаю на бельевую веревку в ванной. Пусть краска обсохнет, а потом решу, что с ними сделать. Накладываю коту кильку. Сегодня он более сговорчивый, без лишних телодвижений кидается к миске и с урчанием поглощает ужин. Я перебираю свой нищебродский гардероб и нахожу чёрные брюки, в которых ходила ещё в педагогическом. Примеряю и выдыхаю с облегчением – впору. Не придётся тратить деньги. Настроение улучшается, и я решаю приготовить что-нибудь вкусное. В морозилке обнаруживаю кусок какого-то столетнего мяса, размораживаю его в миске с тёплой водой. Я летящая. Порой я не помню, когда успела сходить в магазин и купить тот или иной продукт. Рутинные дела часто идут на автомате, без включения мозга. Чищу картофель и лук, режу овощи. Параллельно ставлю вариться гречку. Через час у меня готова тушёная картошка и гречневая каша на завтра, и я медленно ем, специально растягивая удовольствие.
В голове внезапно всплывает новое слово – «дриппинг», капельная живопись. Ввожу его в поисковую строчку и до самого сна рассматриваю картины в этой технике. Глядя на абстрактные изображения, я словно смотрю фильм, в котором художник окунает толстую кисть-раклю в ведро с краской и с яростью брызгает ею на холст, а затем берет кисточку поменьше и начинает выбрызгивать детали другими цветами. Мне кажется, так можно нарисовать боль, ненависть, страсть. Я думаю о мужчине, который сегодня сравнил меня с картиной. Если бы не эта разбитая банка, он бы и внимания на меня не обратил. Вспоминаю его взгляд на своих ногах, и по спине проходит волна удовольствия, волоски на руках приподнимаются и я, закрыв глаза, приподнимаю уголки губ. Наверняка, он художник. Он разбирается в живописи и покупает баллончик краски. Он называет меня по имени своим бархатистым голосом. И глаза у него бархатистые. Бархатистость – вот какое слово ему подходит. Надеваю наушники и включаю музыку. Спустя несколько песен я слушаю Джеймса Бланта с его «You’re beautiful». Вроде бы незамысловатая мелодия захватывает меня и наполняет ощущением восторга каждую клеточку тела. Сердце щемит от того, что мгновения счастья так мимолетны в нашей жизни. Но иногда они надолго остаются в памяти. «And I don’t know what to do cause I’ll never be with you» с грустью поёт мужчина, и я думаю о том, что мне тоже никогда не быть вместе с этим высоким и странным незнакомцем-художником. На волне этих печальных мыслей меня уносит в параллельную реальность. И в ней я уже не продавец, а директор. И я разбиваю банки с эмалью одну за другой, а затем беру кисти, зачерпываю ими краску и брызгаю налево и направо, разрисовывая строительный магазин в одну сплошную безумную картину. А потом появляется он, со своими чистыми светлыми руками, окруженными сияющим нимбом. Они тянутся ко мне, к моим волосам, гладят их, и я ощущаю невероятное блаженство.
– Василиса! – зовёт он меня по имени, и я открываю глаза. Верещит будильник. 7:00.
ГЛАВА 3
«Nobody’s home»
Avril Lavigne
На следующий день я обедаю с Милой. Мы с ней работаем в разных отделах и потому, когда наши графики совпадают, можем есть одновременно. Мила вечно худеет.
– Везёт тебе, Василис, ешь и не толстеешь!
У меня в тарелке голая гречка без мяса, подливы или овощей. У неё – блестящие от масла макароны по-флотски, рядом в контейнере – оливье. Она аппетитно жуёт макароны, закусывает их хлебом и запивает сладким чаем.
– Майонез низкокалорийный, – сообщает она мне, – а хлеб – с отрубями.
Честно говоря, мне всё равно. Даже если она будет весить сто пятьдесят килограммов, я всё равно буду верить в её чистые намерения похудеть. На самом деле, это единственный человек в моём окружении, которого я ценю. Во-первых, она очень умная и всегда даёт мне нужные советы. Во-вторых, она единственная из всего магазина зовет меня Василисой, а не Васькой и ни лисой. Я считаю, уже это одно заслуживает доверия.
Я сомневаюсь, рассказывать ли ей про Художника. С одной стороны, по-девичьи хочется поделиться, а с другой – произошедшее для меня настолько интимно и ценно, что я не хочу растрачивать свои чувства и переживания во внешний мир от слова абсолютно. В конце концов, я решаюсь рассказать ей про разлитую краску, но предпочитаю умолчать о незнакомце. Мила бурно реагирует на мою историю.
– Она же сама тебя испугала! Ты испортила штаны и кроссовки из-за неё! Что, не могла за себя постоять?
– Легко тебе говорить. Как я должна была за себя постоять? Она начальница, а я здесь никто, понимаешь? – я развожу руками.
Мила делает фейспалм.
– Любая несправедливость происходит с молчаливого согласия жертвы! Ты должна научиться стоять за себя и должна ценить себя! Ты – личность, Василиса! Ты себя не на помойке нашла, в конце концов, – Мила всегда пытается мне внушить мысли о самоуважении, но для меня это просто слова из учебника по психологии. Одно дело слушать учителей, а другое – применять эти знания на практике, когда Антонина Ивановна стоит над тобой в позе альфы и брызжет слюной от ярости. Что я могу сделать? Встать в стойку и лишиться работы? Я и так её нашла с трудом. И ведь она, я имею в виду начальницу, знает, что мы все здесь от неё зависим. У одного – ипотека, у второго – дети, у третьего – ремонт. А я просто бездарность, криворучка, каких полным-полно на улице. Вон, у входа очередь выстроилась, и каждый мечтает попасть на моё место. Вот она и пользуется нашей слабостью, может себе позволить любые выкрутасы.
Я смотрю на часы.
– Чёрт! Чёрт! Чёрт! Время!
Вскакиваю, врубаю воду и спешно мою свой стакан и тарелку из-под гречки.
– Чего ты суетишься? – спокойно продолжает жевать макароны Мила, – Мы сидим всего 30 минут.
– Вот именно! 30, а не 20. Антонина Ивановна сейчас убьёт меня. Она требует, чтобы я обедала не больше двадцати минут. Пойдём скорее в зал!
– Подожди, ты разве не знаешь, что по трудовому законодательству тебе, и мне тоже, положен час отдыха? – я вижу, что она специально тянет время.
– Мил, пойдём, в нашей стране законы и их исполнение находятся в разных измерениях. Пожалуйста, идём.
– Работа не волк, в лес не убежит, – умничает Мила, однако всё же поднимается из-за стола, моет посуду и складывает её в пакет, – и вообще, отстаивай свои права. Тебе положен час на обед. Повтори!
– Мне положен час на обед, – смиренно повторяю я.
– То-то же!
Я вприпрыжку бегу в зал, сзади с чувством собственного достоинства плывёт Мила.
В зале меня уже поджидает кара.
– Ты была на обеде 40 минут! – начальница демонстративно смотрит на часы. – Специально засекла время! Мы уже, кажется, договаривались об этом, но тебе хоть кол на голове теши!
Краем глаза вижу Милу, она стоит вне зоны видимости Антонины Ивановны и пальцем показывает единицу. Я знаю, чего она от меня ждёт. Я набираюсь храбрости, вдыхаю побольше воздуха и выпаливаю:
– Мне положен… – но тут же вижу разъяренное лицо начальницы, и воздух выходит из лёгких, как из сдувающегося воздушного шарика.
– Штраф тебе положен! 500 рублей за несоблюдение субординации!
Начальница уходит в кабинет, Мила снова делает фейспалм и идёт на второй этаж в свой отдел, а я стою красная, как рак. Ладно, хоть не плачу. Мне так стыдно за своё тщедушие! Всё, что я могу, это составлять в уме часовые монологи под названием: «Что бы я сказала своему обидчику, если бы мой язык не был в жопе». Как назло подлетает Ольга, мой «любимый» старший продавец.
– Я слышала уже, какое ты тут представление с краской устроила. Жаль, что я этого не видела! – она смеётся, а я смотрю на неё, молчу и думаю о том, что вот у неё язык не встречает преград на своём пути. И уколет, и прочешет, и подлижет, где надо. Но одного смеха ей мало. Она продолжает издеваться надо мной.
– Я смотрю, ты себе кроссовки обновила? Ты прямо-таки дизайнер, можешь бизнес открыть.
– У меня нет денег, чтобы купить новые, – я смотрю в её пустые голубые глаза и не вижу в них ни капли понимания.
– А у тебя их и не будет, Васька, пока ты товар портишь и с начальством переговариваешься.
Как же я устала. У меня нет сил оправдываться, спорить, доказывать свою невиновность. У меня нет смелости вежливо постоять за себя или грубо отшить обидчика. У меня нет выбора: я проглатываю оскорбления и колкости даже от такой гиены, как Ольга.
Ближе к вечеру я стою в зале в проходе между стеллажами ручного инструмента. Здесь всегда промышляют воришки. Стоит себе старичок, божий одуванчик, крутит час отвёртку в руке, словно размышляет: подходит она ему или нет. Потом делает движение рукой, словно вешает её на место, а сам оставляет добычу в руке и незаметно суёт её в карман. А мы потом при инвентаризации тысячи из своего кармана платим за пропавший товар. Поэтому иногда я дежурю тут. Само присутствие продавца поблизости действует на людей отрезвляюще. Внезапно мой взгляд привлекает молодой человек. Он одет в потёртые старые брюки соломенного цвета и серую ветровку. Стоит напротив стеллажа и хаотично шарит по нему взглядом, словно что-то ищет.
– Здравствуйте! Что-то подыскиваете? – я стараюсь не отступать от списка желательных фраз при общении с покупателем, который недавно нам прислал директор из офиса.
– Да, – отвечает мне парень, – у вас микросхемы продаются?
– Микросхем у нас нет, – я пожимаю плечами. Что тут только не спрашивают порой. Микросхемы ладно. Иногда интересуются, нет ли у нас хлеба. В строительном-то магазине.
– А паяльник есть? – он с надеждой смотрит мне в глаза наивным чистым взглядом, какой можно встретить только у людей умственно недалёких. Я почему-то тут же пропитываюсь к нему сочувствием и симпатией.
– Паяльник есть, – улыбаюсь я ему и показываю несколько вариантов разной мощности.
– Вот здорово! – он радуется, как ребёнок, – теперь-то я им всем покажу!
– Э… Кому всем? – я чувствую себя смущённой от того, что лезу не в своё дело.
– Ну, всем этим изобретателям: Ломоносову там, Архимеду.
– Вы что-то изобретаете? – мне становится любопытно.
– А то! – его лицо сияет гордой улыбкой, – Но это пока тайна. Одно скажу, это изобретение перевернёт мир медицины и диетологии!
Глядя на моё немного разочарованное лицо, он всё-таки решает рассказать мне свой секрет:
– Это калоанализатор, – он смотрит на мой бейджик и торжественно добавляет, – Василиса Маслова, ты ещё не раз обо мне услышишь. Запомни, меня зовут Поехавший, и я изменю этот мир!
Мне кажется, что он похож на сумасшедшего учёного, и я жду, что вот-вот он поднимет кулак вверх и захохочет дьявольским смехом, но он лишь кидает мне «Пока!» и идёт расплачиваться на кассу. Я некоторое время смотрю ему в спину, а потом разворачиваюсь к стеллажу и вовремя. Мальчик в синей куртке чуть не сунул в карман гаечный ключ.
Уже дома я сижу на кухне и смотрю в окно. Вечер раскрасил небо сумеречной палитрой. Бледно-голубой цвет, спускаясь к реке, растворяется в грязно-жёлтом, резко переходит в розовый и на горизонте сгущается в сиреневый. Где-то справа почти скрылось солнце. Как агонизирующий больной оно приходит в сознание лишь на пару часов в день, а остальное время проводит за пеленой облачного бреда. Это смутное ожидание зимы сводит его с ума.
Вечерами над рекой постоянно парит туман, и я с трудом могу рассмотреть очертания города на том берегу. Кругом сырость и грязь. За пять минут пути с работы на башмаки налип пуд жирной чёрной глины, и я еле дотащила ноги до дома. У порога стоят до безобразия заляпанные грязью ботинки, в раковине лежит гора жирной посуды, около стиральной машины возвышаются три горы шмоток и постельного белья. Как же одиноко. Даже кот, запрыгнувший на колени, не может прогнать тоску. Сегодня мы с ним дружим. Я рассматриваю его жёлто-зелёные завораживающие глаза, а он довольно щурит их и громко урчит.
– Ах, ты ж скотинка, – я глажу его по мягкой шерсти между ушей, щекоткой прохожу по подбородку, массирую спину. От удовольствия челюсть его слегка отвисает и наружу вываливается кончик языка. Котэ словно чувствует мою печаль. Он залезает ко мне на грудь, кладёт лапы на мои плечи и прижимает мордаху к моему лицу.
– Ты один ждёшь меня, – произношу я вслух, и мне становится неимоверно жаль себя саму. На глаза наворачиваются слёзы. Иногда я думаю о том, что я в этом мире лишний элемент. Мне некуда идти, никто меня не ждёт, и некому поплакаться в жилетку, «no place to go», как в песне. Я врубаю колонки на полную мощь и включаю Avril Lavigne «Nobody’s home». Честно говоря, у меня хреново с английским, и я никогда не понимала, в каком смысле она поёт «никого дома»: в прямом или переносном. Но в моем случае подходит и тот, и другой. Кот не в счёт. Я беру расчёску, и представляю, что это микрофон. Все слова не знаю, но там, где помню, кричу громко и от души, особенно «broken inside», потому что я тоже сломлена. Там, где не помню слова, просто открываю рот и танцую. С последними аккордами валюсь на диван, под который залез шокированный кот, и смеюсь, сама не знаю, над чем.
Я лежу, раскинувшись на кровати, и уже начинаю засыпать, как вдруг телефон на столе пиликает от входящего сообщения. Странно, кто может мне писать в такое время? Как минимум есть одно предположение. Возможно, очередной член вломился в моё личное пространство в Нидзяграме. Я просто не понимаю, почему эти турки, индусы и таджики так уверены, что мне интересно, как выглядит их отросток? Каждый второй мужик, желающий познакомиться, отправляет его в качестве своей визитной карточки, словно это может кого-то заинтересовать. Нет, даже если меня и заинтересуют его габариты, я могу, например, не поверить в авторские права фотографии. Долго ли скачать с интернета чей-нибудь впечатляющий член и отправить его наивной потенциальной жертве? Так что я лучше посплю. Однако только я закрываю глаза, как телефон пиликает снова.
Сейчас пошлю этот член куда подальше! Решительно поднимаюсь с кровати, иду к столу и беру в руки телефон. Открываю сообщения в приложении. Запрос от незнакомого аккаунта. Открываю и вижу два сообщения:
1. Василиса, доброй ночи!
2. Как поживают твои джинсы?
Сон как рукой снимает. Сердце колотится, как бешеное, словно хочет разорвать мою грудную клетку. Незнакомец нашёл меня в интернете.
Я пишу:
– Привет! Краска уже высохла.
Тут же вижу, как собеседник набирает сообщение.
– Отлично! Не выкидывай, они нам ещё пригодятся.
Он написал «нам»!? Я в диком восторге! Пишу:
– Зачем?
– Узнаешь позже. Ты завтра работаешь?
– Нет, у меня два выходных.
– Ты рада?
– Конечно!
Я жду, что он пригласит меня погулять или провести время по-другому, но он лишь пишет:
– Кажется, твоя работа не приносит тебе удовлетворения.
Он зрит в корень. Мне хочется рассказать ему об Антонине Ивановне и её ежедневных криках, о гиене Ольге, о штрафах, но я понимаю, что ему не обязательно знать о том, как меня унижают. Я просто отвечаю:
– Да.
– У меня тоже работа не из приятных, – пишет он, – поэтому я по вечерам рисую.
– Я так и подумала, что ты художник.
– Проницательно, – он шлет ироничный смайлик, – Просто для меня каждый новый рисунок – это эмоциональная разрядка.
– Рисуешь в технике дриппинга?
– Умница! Да! Хочешь, я покажу тебе свои творения?
– Конечно!
Я счастлива.
– Чуть позже, – пишет он, и я расстроенно вздыхаю. Я бы хотела оказаться рядом с ним прямо сейчас. В диалоге возникает пауза, и у меня появляется вопрос.
– Как ты меня нашёл?
– У нас в городке не так уж и много Василис.
Я хлопаю себя ладонью по лбу, ну, конечно же, бейджик!
– Ну да, логично, – я отправляю смеющийся смайлик, и он шлёт такой же в ответ.
– Уже поздно, – пишет мне он, – спокойной ночи!
Мне жаль, что он завершает разговор, и с сожалением пишу:
– Спокойной ночи.
У меня в голове сотня вопросов: когда мы увидимся, где он живёт и кем работает, и, кажется, сегодня ночью я уже не усну.
Произошедшее кажется мне волшебной сказкой. Я захожу на его страницу, но там нет никакой информации, кроме того, что это User34578643. Ни аватарки, ни имени, ни информации, ни постов. Словно он только что создал страничку и ничего не успел разместить. Жаль. Ко мне запрыгивает кот. Я обнимаю его рукой, и он начинает урчать. Это самый успокаивающий звук в мире, и я постепенно засыпаю, испытывая ощущение искрящегося счастья.
ГЛАВА 4
«Animal instinct»
Cranberries
Ой, ты гой еси! Я плачу, как Ярославна, ожидающая своего любимого, а его всё нет и нет. Прошла неделя с того вечера, как он написал мне в Нидзяграм, и с тех пор от него нет ни слуху, ни духу. Я, кажется, становлюсь одержимой. Захожу в приложение каждую свободную минуту, проверяю сообщения не только там, но и в электронном почтовом ящике, захожу в соцсеть, включила все уведомления, но кругом тишина. Несколько раз просматриваю нашу переписку, но он был в сети неделю назад. Хочу написать ему каждый раз, но буквально бью себя по пальцам. Какой смысл, если он не заходит в приложение? Может, он вообще решил посмеяться надо мной или написал в алкогольном опьянении и забыл? Да и вообще, для чего я ему? Я не красавица. В жизни я обычная скромная девчонка, и доказательством моей женской несостоятельности служит отсутствие даже случайных перепихонов. Мужчины просто не обращают на меня внимания.
Что происходит со мной? Я допускаю ещё больше ошибок на работе. Антонина Ивановна не переносит меня на дух, потому что я абсолютно бесхребетная амёба.
В очередной день под вечер она вызывает меня в кабинет.
– Что с тобой происходит? Я и раньше знала, что ты бездарность, но чем дальше, тем хуже! Ты каждый день забываешь пробивать чеки, вчера обсчитала покупателя, сегодня наоборот лишние деньги на сдачу отдала. Я по десять раз на день делаю возвраты из-за того, что ты неправильно выписываешь товар! Ты две доставки сорвала из-за того, что забыла отправить документы. Логисты над нами смеются! Ольга жалуется на тебя трижды в день! В зале у тебя бардак! Иди за мной.
Она выходит из кабинета и грузной походкой с разрывающим барабанные перепонки цоканьем каблуков следует в отдел вентиляции и электрики. Я послушно плетусь за ней.
– Посмотри сюда, сюда, сюда, – она поочередно тыкает на пустые ценникодержатели, – Ценников нет на половине товара! На витрине бардак!
Она хватает меня за руку, берётся за мой указательный палец и, с силой нажимая на него, ведет по полке с прожекторами. Я, спотыкаясь и чуть ли не наступая ей на пятки, тащусь следом.
– Вот! – она тычет моей собственной рукой мне в лицо. Я смотрю на палец, на котором собралось облачко серой пыли.
– Ты когда в последний раз тут убиралась?
– Месяц назад, кажется, – пытаюсь вспомнить я.
– Месяц! Мне интересно, дома у тебя тоже такой срач? Там-то ты, наверное, следишь за чистотой!
Я вспоминаю свой бардак и не могу сдержать улыбку, что выводит начальницу из себя.
– Нет, вы гляньте на неё! Ей ещё и весело! – лицо её багровеет, – В общем, так: я долго терпела, но с меня хватит! Я даю тебе две недели, слышишь? Две недели испытательного срока! Если ты по-прежнему будешь создавать мне проблемы, я тебя уволю. Поняла?
Я смотрю на неё, и думаю о том, чем я буду платить за квартиру, когда останусь без работы.
– Ты поняла, тупица? – переходит она на крик.
– Да, – кротко отвечаю я, и на глаза наворачиваются слёзы.
– И хватит разводить сырость, а то лягушки разведутся! – цокнув каблуками, она разворачивается и уходит обратно в кабинет.
Я ничего не могу с собой поделать, отхожу в слепую зону, где не берут камеры, и пытаюсь успокоиться, однако слёзы текут бесконтрольно.
– Сама она лягушка! – слышу бархатистый голос за своей спиной и поворачиваюсь. Он стоит на расстоянии, нарушающем все возможные границы личного пространства. Приходит понимание, что он слышал, а может, даже видел всё, что сейчас произошло. Этот факт расстраивает меня ещё больше, и я думаю о том, какого же он обо мне теперь мнения. Но его лицо абсолютно спокойно, словно море в безветренную погоду. Он подносит руки к моему лицу и тёплыми мягкими ладонями вытирает мокрые щёки.
– Здравствуй, Василиса!
Я ощущаю запах топлёного молока.
– Здравствуй… – растерянно произношу я.
– Проконсультируешь меня?
– Да, – слёзы останавливаются сами собой, и я по-прежнему ощущаю тепло его ладоней на лице, – куда ты пропал?
– Извини, было слишком много работы.
– Кем ты работаешь?
Он с недоумением и интересом смотрит на меня своими тёмными жгучими глазами, словно открывает нечто новое.
– Ты разве не знаешь?
– Конечно, нет, – из моей груди вырывается всхлип облегчения, который так часто испускают дети после долгого плача и истерики.
– Я работаю врачом в нашей поликлинике, ты же там бывала?
– Конечно же, бывала. Я там с детства наблюдалась.
– Часто болеешь?
– Нет.
И тут я понимаю, что последние лет пять я действительно не болела, я даже ни разу не чихнула. А он довольно молод, и скорее всего, работает в больнице не слишком долго.
Я снова смотрю на его руки и изящные пальцы.
– Ты хирург?
Он улыбается мне и отвечает:
– На полставки.
Я удивляюсь своей проницательности, всё-таки первое впечатление – самое верное.
– Теперь я понимаю, почему ты написал, что тоже устаешь от работы. С людьми работать сложнее всего.
– Согласен, Василиса, – он улыбается, и его улыбка кажется мне загадочной, – Так ты мне поможешь?
– Конечно! – моё настроение мгновенно взлетает до облаков, и мозг начинает мыслить чётко и ясно.
– Смотри, мне нужен брусок размером примерно 20 на 40, можно 15 на 40. Есть?
– Да, есть!
– Ещё нужна морилка и лак. Поможешь выбрать?
Мы идём к полке с морилками, и он выбирает среди палитры выкрасов мой любимый цвет махагон. А потом я предлагаю ему мебельный лак для внутренних работ. В завершении он берёт декоративные гвоздики без шляпок.
– Василиса, когда у тебя выходной? – вдруг спрашивает он.
– Завтра, – отвечаю я.
– Чудесно, – он выглядит довольным, – как ты смотришь на то, чтобы завтра съездить на холмы? Погоду в интернете обещают тёплую и солнечную. Погуляем, посмотрим на Волгу.
– Хорошо, – я обалдело улыбаюсь от его предложения.
– До завтра? – спрашивает он.
– До завтра, – шепчу я ему в ответ.
Он идёт на кассу, где сидит Ника, а я наблюдаю за ним из-за стеллажа с краской. Он держится уверенно и спокойно, так, словно ему принадлежит весь мир. Ника кокетничает, наматывает на палец локон светлых волос и говорит нежным сладким голосом, чем приводит меня в бешенство. «Успокойся», – говорю я сама себе, – «он не твоя вещь и может общаться, с кем хочет». Когда он уходит, я снова и снова возвращаюсь мыслями к нашему разговору и предвкушаю великолепный завтрашний день в его обществе. Я чувствую, как в меня вливаются жизненные силы. Они растекаются в каждой клеточке моего тела, меня посещает желание действовать, и вот я уже уверена, что меня не уволят. Я докажу всем: и Антонине Ивановне, и Ольге, и Нике, и Миле, – на что я способна. Быстрым пружинящим шагом я иду в туалет, набираю там ведро воды с мылом и остаток дня провожу, активно отмывая полки, банки и инструмент. Последние полчаса рабочего дня развешиваю ценники, которые любезно сделала для меня Ника.
Кругом нет ни пылинки, банки с краской блестят, как новые (я догадалась вытереть их сухой тряпкой после мытья, чтобы убрать разводы), ценники в вентиляции висят на каждом товаре, даже воздух стал более свежим, увлажненным и прохладным.
– Можешь, когда захочешь, – удовлетворенно произносит начальница, выйдя вечером в торговый зал.
Я иду домой уставшая, но довольная собой. Кот с разгону прыгает мне на ногу и карабкается по одежде к голове. Я беру его под передние лапы и кружусь с ним по комнате. Он широко раскрывает свои круглые жёлто-зелёные глаза и пытается поджать задние лапы, но я кружусь ещё быстрее, так что у самой отказывает вестибулярный аппарат. Я наконец падаю на диван и отпускаю кота. Комната продолжает вращаться вокруг меня, и краем глаза я замечаю, как животинка пытается спастись от меня бегством, но тоже заваливается набок. Так мы с ним и лежим, я – на диване, он – на полу, пока мир вокруг нас не останавливается. Мне весело. Я кормлю кота, ем сама, а потом слышу звук сообщения и кидаюсь к телефону. Открываю Нидзяграм и читаю:
– Завтра заеду за тобой в 10:00. Захвати с собой дриппинговые джинсы.
Ого, он знает, где я живу. В принципе, он работает в больнице, к которой я прикреплена, поэтому ничего удивительного. Нашёл мой адрес в картотеке. И всё-таки мне льстит, что он обратил на меня внимание.
Мне не хочется спать, и я иду в ванную, закидываю бельё в стиральную машину вместе с порошком с запахом горной свежести. Под одну из любимых песен Cranberries «Animal instinct» разбираю хлам на полках, а одежду, горой лежащую на стуле, развешиваю на плечики в гардероб. Мою посуду и плиту. Как в песне, он заставил меня плакать и почти умереть, но вернулся, чтобы взять меня за руку и изменить эту реальность. Когда дома становится мало-мальски чисто, я иду в душ и включаю горячую воду. Сильная струя бьёт мне на шею, и усталость растворяется в ней, стекая вместе с потом и ороговевшими клетками кожи в отверстие душевого поддона. Подставляю голову под воду и намыливаю волосы шампунем с ароматом крапивы. Не романтично, но другого нет. Наливаю каплю геля на пушистую мочалку и нежными круговыми движениями тру грудь и живот, представляя, что это его нежные красивые пальцы гладят и ласкают мою кожу. Затем я спускаюсь к паху, промежности и к бёдрам. От стимуляции тысяч кожных рецепторов нервные импульсы мгновенно летят в мозг, а оттуда из-за волшебных биохимических превращений идут команды в кровеносную и половую системы. Кровь приливает к щекам, а стенки влагалища выделяют прозрачную и невероятно скользкую смазку. Я вожу пальцами между ног, и нежными движениями начинаю массировать свою вишенку. Оргазм у женщины начинается в голове. Я ярко представляю, что это не я манипулирую пальцами, а он доставляет мне удовольствие языком. Ускоряюсь и кончаю так, словно тысячи салютов взрываются в ночном небе. Я чувствую резкие сокращения матки, которые ещё некоторое время не прекращаются. Лицо горит от пережитого, но теперь я твёрдо уверена в том, что в следующий раз эти ощущения я разделю вместе с ним.
Ночью я сплю, как убитая, и утром без десяти минут десять меня будит звук сообщения. Я спросонку беру телефон, открываю приложение и в ужасе вскакиваю на ноги:
– Я подъехал. Жду.
Я в смятении начинаю метаться от ванной к гардеробу, от прихожей к кухне. А ведь я хотела встать пораньше, выбрать какую-нибудь одёжку посимпатичнее, накраситься, но сейчас я не успеваю. Я легла спать с мокрой головой, и сейчас мои длинные волосы ещё влажные. Быстро прохожусь расчёской по ним и делаю конский хвост. На ходу чищу зубы и ищу носки. Блузка, которую я хотела надеть, мятая, и я напяливаю простую футболку с анимешным Осаму Дадзай, которую заказала в прошлом году через интернет. Штаны у меня всего одни, тут выбирать не приходится. Гляжу на часы: вот это скорость, я справилась за семь минут! Засовываю ноги в ботинки, накидываю куртку и почти у самого порога вспоминаю про залитые краской джинсы. Бегу в ванную, снимаю их с верёвки, складываю в свой рюкзак. Спускаюсь с третьего этажа во двор и вижу припаркованный рядом чёрный мерин. О, ничего себе! Моя зазноба стоит перед машиной и встречает меня словами:
– Джинсы взяла?
– Ага. Твой? – я киваю на мерседес.
– Нет, у меня конь попроще, – он берёт меня за руку, вместе обходим машину, и я вижу за ней припаркованный белый мотоцикл. Мне кажется, что он круче, чем десять мерсов, вместе взятых. К мотоциклу привязан брусок, разрезанный на четыре части разной длины. Художник подаёт мне шлем:
– Надень, а то менты остановят.
Я беру шлем из точёных рук и пока надеваю его, мужчина заводит мотоцикл.
– Садись и держись крепче, – он кивает головой на сиденье позади себя.
Я перекидываю ногу и обхватываю руками его торс в кожаной куртке. Даже под несколькими слоями одежды я чувствую, какой он железобетонный. И почему-то мне кажется, что Художник улыбается, когда я прижимаюсь к его спине всем телом. Он берёт меня руками под колени и притягивает вплотную к себе. От этого по телу разливается тепло, а душа, как маленькая бабочка, трепещет крыльями где-то в области сердца.
– Ну, держись, Василиса! – он газует и трогается с места.
Погода действительно радует. Солнце обрызгало землю тёплым сияющим золотом. Осенью в нашем городке у Волги такое бывает редко. От реки постоянно идут испарения, которые формируются в облака. Но сегодня довольно прохладно, почти мороз. Я думаю, о том, что Художник едет без перчаток, и сейчас у него точно замёрзнут руки. Пока мы катим к холмам, над нами с ухающим грохотом пролетает пара вертолётов. Они всегда проходят над нашим городком, неподалеку лётное училище. Я знаю, что это учебные полёты, но сердце всякий раз замирает от страха, когда я слышу этот звук дома или на работе, или по дороге из дома на работу. Сейчас, когда я сижу, прижавшись к вкусно пахнущей куртке, меня абсолютно не волнуют эти летающие мухи. Ветер свистит справа и слева, а мне на удивление спокойно и радостно. Даже если именно сейчас лётчик потеряет управление и рухнет прямо мне на голову, я готова расстаться с жизнью. А Художник… Нет, он пусть живёт, потому что… мир без него перестанет существовать. Мотоцикл начинает реветь мощнее, и я чувствую, что мы едем в гору. Совсем рядом. Мы останавливаемся на вершине холма рядом с обрывом. Я оглядываюсь по сторонам и замираю. Почему я раньше никогда здесь не была? Наш городок отсюда кажется совсем игрушечным. Лишь в паре мест стоят пятиэтажки, а в основном это лоскутное одеяло из крыш частных домов зеленого, красного и серого цвета. Меж домов много деревьев, они умирают. Кое-где ветви полностью избавились от листвы, но в основном они покрыты коричневым, бурым, красно-жёлтым убранством. Под холмом лежит старое городское кладбище, плотно утыканное крестами. За городом течёт река. Сегодня она абсолютно спокойна. Я вижу островки на том берегу, а где-то справа за водами Волги раскинулся соседний, более крупный город, затянутый дымкой то ли смога, то ли тумана.
Ноги при езде чуть затекли, и, пытаясь слезть с сиденья, я неуклюже падаю на землю. Он ставит мотоцикл на подножку и поднимает меня.
– Кажется, это моя судьба, – смеётся он, – поднимать тебя на ноги.
Его смех такой заразительный! Я тоже начинаю смеяться.
– Ты красивая, когда улыбаешься, – серьёзно говорит он, – жаль, что я чаще вижу тебя в слезах.
– Ты меня всего два раза до этого видел, – я улыбаюсь ему.
– А мне кажется, что я знаю тебя уже давно, – он проводит ладонью по моей щеке, и смотрит мне в душу своими почти чёрными глазами, а затем отвязывает от мотоцикла какую-то холщовую сумку и, разматывая проволоку, открепляет бруски, – Как ты смотришь на то, чтобы сотворить шедевр?
– Положительно! – киваю я. Мне становится интересно, что же он задумал.
– Тогда доставай джинсы!
Я вынимаю джинсы из рюкзака и разворачиваю. Он вынимает из сумки баночку с морилкой и лаком, а остальное вытряхивает наружу. На землю падает молоточек, гвоздики, пара кистей, полотно для ножовки, наждачка, ножницы и тюбик клея.
– Ого, вот это арсенал! – удивляюсь я, – Половина строительного магазина!
– Всё пригодится, – по-деловому отвечает он и забирает у меня из рук голубые джинсы, заляпанные алой краской. Он берёт ножницы и кромсает брюки так, что нитки во все стороны летят. Затем он складывает куски, как пазл, и я понимаю, что он хочет сделать. Хватаю бруски и выкладываю их на джинсовое полотно в форме рамки. Мы ползаем по жухлой траве. Я склеиваю между собой куски ткани, он стучит молоточком по брускам, шлифует их наждачкой. Затем мы вместе красим бруски морилкой и покрываем сверху лаком.
– Теперь надо подождать, пока лак высохнет.
– Нитроцеллюлозный сохнет минимум два часа, – сообщаю я ему инструкцию с банки, которую однажды вычитала и запомнила навеки.
– Да, знаю, подождём, – он садится на траву и крутит в руках молоток. Он словно размышляет, как начать разговор.
– Василиса? – он смотрит на меня вопросительно.
– Что? – я сижу напротив него, и подставляю лицо последним тёплым лучикам в этом году. Я словно получила письмо от лета.
– Ты очень умная девушка, – начинает он.
Я смотрю на него, не понимая: говорит он правду или издевается.
– Я серьёзно. Почему ты работаешь в строительном магазине, обычным продавцом? Я уверен, что это не твой путь. Ты достойна большего.
Я краснею, это больная тема.
– На самом деле, я больше ничего не умею. Только продавать.
– Так у тебя же есть педагогическое образование, почему ты не работаешь в школе, например?
Я не помню, что рассказывала ему о своём образовании, но вспоминаю, что у него есть доступ к картотеке больницы. Некоторое время я пытаюсь сформулировать ответ.
– Понимаешь, я не уверена, что смогу чему-то научить детей. Кроме того, они такие шумные и наглые, боюсь, мне не хватит терпения с ними работать.
– То есть терпеть причуды начальства ты можешь, а тут сомневаешься?
– Тут… Я привыкла, – мне становится стыдно за свою бесхребетность.
– Василис, ты заслуживаешь большего. У тебя не должно быть в этом никаких сомнений. Потому что это говорю тебе я.
Удивительно, но я ему верю. Его слова наполняют меня силой, словно он Бог. А как Бог сказал, так и будет. Я испытываю почти религиозный трепет, глядя на него. А он смотрит на меня настолько уверенно и бескомпромиссно, словно я его рабыня.
– Ты боишься меня? – вдруг грозно спрашивает он, продолжая крутить молоток в руках.
– Нет, – отвечаю как есть, потому что любовь к Богу и страх не имеют ничего общего.
Его лицо просветляется, и он снова улыбается. В его улыбке есть что-то мальчишеское. Ямочки?
– Тогда давай посмотрим, что у нас получилось.
Мы поднимаемся с земли и смотрим на наше творение. Я поражена. Картина выглядит впечатляюще. Я вижу океан на фоне грозового неба. Воды его красны, словно состоят из крови тысячи убитых человеком китов. Ветер взметает ввысь капли этой крови, а издалека на меня идёт девятый вал, который вот-вот сметёт всё на своем пути. От страха я хватаю Художника за руку.
– Нравится? – просто спрашивает он, но я вижу, что моя реакция рассказала ему всё без слов.
Я киваю головой, не в силах что-либо сказать. А он берёт гвозди и прибивает полотно к рамке. Теперь выглядит ещё круче.
– Я хочу, чтобы эта картина висела у тебя дома, – властно говорит он.
Я не возражаю.
Вдруг он смотрит на мои ноги и начинает смеяться. Я невольно следую за его взглядом и понимаю, что же его так развеселило. Господи, я надела разные носки. Один из них зелёный, с забавными авокадо, а второй красный – с клубникой.
– Василиса, я боюсь, это может нам помешать при создании новых картин! – говорит он мне, еле сдерживая смех.
– Я не дальтоник! – оправдываюсь я, – Просто с утра очень торопилась, и, видимо, надела первое, что в руки попало.
Я краснею и прячу лицо в ладони.
– Да ладно, всё нормально! – он уже буквально хохочет, и задирает свои штанины. Теперь я тоже начинаю смеяться. Один его носок чёрный, а другой – серый!
– Мы с тобой чем-то похожи, – подмигивает он мне.
Затем он снова становится серьёзным и говорит.
– Когда-то я тоже был таким, как ты. Я всего боялся, я не мог постоять за себя, не мог сказать «нет», но я научился владеть, пользоваться и распоряжаться этим миром. И если ты мне доверишься, я научу и тебя.
Его слова вновь погружают меня в трепет, но я чувствую, что он – это моя судьба.
– Я доверяю тебе.
Он обхватывает мое лицо ладонями и целует лоб.
– Тогда слушай внимательно мой первый урок: играй по правилам и будешь неуязвима. Запомни это!
Я киваю.
– Хорошо, тогда поехали к тебе. Нужно найти место для этого шедевра, – он улыбается, а у меня в груди снова бьёт крылышками бабочка.
Я немного волнуюсь, когда он заходит в мою квартиру. Хорошо, что я вчера прибралась. Он с любопытством осматривает мой скромный интерьер, заглядывает в ванную, на кухню. Я ставлю чайник и грею в микроволновке остатки супа. После свежего воздуха кажется, что он очень вкусный. После ужина он сам находит место напротив моего дивана, куда вбивает гвоздь и вешает картину. Некоторое время мы сидим на диване, рассматривая её. Затем он целует меня и начинает стягивать с меня одежду.
– У тебя крутая футболка, – говорит он, и я остаюсь в одном лифчике, – и красивая грудь. Он осыпает мою кожу поцелуями, и я чувствую его горячее дыхание.
Затем он отстраняется от меня и снова смотрит на картину.
– Каждый раз, просыпаясь, ты будешь думать обо мне, – говорит он, – вот только мне кажется, что на этом полотне не хватает пары штрихов. Он вынимает из кармана брюк что-то белое и разворачивается ко мне спиной. Я настолько возбуждена, что сразу не могу понять, что он делает. По характерному звуку понимаю, что он надевает на руки перчатки. Затем он поворачивается, и я отключаюсь.
ГЛАВА 5
«Faded»
Alan Walker
Я открываю глаза в состоянии блаженной неги. На улице ещё темно, но я прекрасно выспалась и сладко потягиваюсь в постели. Будильник ещё не звенел. Внезапно вспоминаю о Художнике и сажусь на кровати. Никого. Неужели вчерашний день мне приснился? Но нет, моё тело говорит о другом. Я чувствую, как горят зацелованные губы, как приятно ноют мышцы бёдер, как слегка немеет промежность. Я источаю его аромат. Смесь топлёного молока, хлопкового дезодоранта и спермы, плёночкой затвердевшей на моих ягодицах. Я хотела бы так пахнуть всегда, но, боюсь, на работе начальство ничего не понимает в аромакологии. Иду на цыпочках по холодному полу, включаю горячий душ и с сожалением смываю с себя остатки его запаха. Пока струи из лейки энергично массируют мою кожу, я напрягаю память, пытаясь вспомнить хоть что-то из событий прошедшей ночи, но ничего не выходит. Я не помню даже, как и когда он ушёл, и не знаю, закрыта ли дверь в мою квартиру. Да чёрт с ней! В конце концов, я оставляю эти бесполезные усилия и размышляю о том, насколько сильно влюблённость может снести крышу, вплоть до провалов в памяти. Однако мне до лампочки, я просто улыбаюсь с закрытыми глазами. Тело согревается и просыпается окончательно. После душа возвращаюсь в комнату и одеваюсь. Вижу на тумбочке «В ожидании любви» и с чувством одержанной победы выкидываю книжку в мусорку. Как в лучших фильмах про богемную жизнь, варю себе кофе в турке и пью его, потягивая маленькими глоточками. Жизнь прекрасна. Внезапно понимаю, что с утра ни разу не видела кота. Зову его на кухню, но он не идёт. Выкладываю из банки кильку в миску, специально грохочу ложкой и консервной банкой. Ну, конечно же, наверняка он испугался нового человека и спрятался под креслом. Тщательный осмотр квартиры ничего не даёт, кот словно испарился. А вдруг он выбежал, когда мой гость уходил? Дверь закрыта, запасных ключей, которые обычно висят на гвоздике у двери, нет. Я смотрю на часы, через десять минут я должна быть на работе. Времени на поиски нет. Мне остаётся только надеяться, что до вечера на улице с котэ ничего не случится. После работы я его найду. По дороге в магазин лёгкая тревога вновь сменяется состоянием счастья. Я буквально ощущаю, как эстроген и эндорфины разглаживают мою кожу и делают её более упругой, я чувствую себя привлекательной и желанной, плечи сами разворачиваются, а спина выпрямляется. На губах играет самодовольная улыбка.
На работе я невероятно сосредоточена и точна. Я словно контролирую процесс со стороны. Пробиваю товар, складываю его в пакет, беру сумму, отсчитываю сдачу, отдаю чек. Каждая монетка – в своём отсеке, каждая купюра – орлом вперёд. На столе – порядок. Я с улыбкой встречаю каждого покупателя, искренне хочу решить его проблемы, грамотно консультирую. Один из клиентов, дедушка с тростью, даже пишет в книге отзывов и предложений:
«Прошу объявить благодарность продавцу-консультанту Василисе за внимательное отношение к покупателям и профессиональную помощь в выборе товара». Как же я довольна! За спиной словно вырастают крылья. Ника показывает большой палец вверх. Ольга фыркает, когда я показываю ей запись в книге, мол «подумаешь!». Я знаю, она завидует, брызжет ядом: ей-то ни один приятный отзыв не написали. Перед обедом делаем промежуточную сверку итогов по кассе: всё в порядке, ни одного замечания! Со спокойной душой иду на обед, там встречаюсь с Милой.
– Ты сегодня какая-то другая, – подмечает она с улыбкой, – светишься вся! Мужчина?
Я таинственно улыбаюсь и киваю.
– Кто же этот счастливчик? – допытывается она.
– Лучший мужчина на земле, – отвечаю я.
– Кто бы сомневался! – смеётся она, и я смеюсь вместе с ней.
Сегодня у нас великолепное настроение. Мы быстро едим, мимолётом обсуждаем горячие новости, и двадцать минут пролетают почти мгновенно.
Я смотрю на часы.
– Идём? – спрашиваю я, сегодня мне меньше всего хочется получить взбучку от Антонины Ивановны.
– У нас есть ч… – начинает Мила, но видя мой решительный настрой, уступает.
Я прохожу мимо кабинета начальницы и замечаю, что она по привычке смотрит на часы. Придраться не к чему: я играю по правилам, – и она снова окунается в свою бумажную работу, а я радуюсь, что угроза миновала. Состояние счастья слишком ценно для меня. Проверяю личные сообщения и вижу от него: «Как настроение?»
Отвечаю: «На высоте!» – и шлю ему сердечко. Он в ответ – довольный смайлик.
Я снова вливаюсь в работу. Даже с психованным мужчиной, который просит отрезать ему треть пластиковой панели и продать её дешевле на треть, я держу себя в руках. На четырех панелях изображен рисунок: галечный пляж и море, из которого выпрыгивает дельфин. Мужчина хочет составить рисунок из панелей на потолке, но его смущают камушки. Камушки, говорит, на потолке неуместны. Ну да, а морю с дельфином там самое место, – думаю я. Покупатель торгуется, как старый цыган, но я вежливо отказываю ему и говорю, что, к сожалению, это невозможно. Хочется ему сказать, чтобы он шёл в продуктовый и купил там себе две трети булки хлеба или половинку яблока, или пол пачки сахара, но сдерживаю себя и гоню раздражение прочь. Когда клиент уходит, я пишу сообщение своему Художнику:
– Ты придёшь сегодня?
– Нет, – он шлёт мне грустный смайлик, – ночное дежурство.
– Кот потерялся, – пишу я ему.
– Когда я выходил, он выбежал на лестничную клетку. Не смог его остановить. Не переживай, кот найдётся, – успокаивает он меня.
– Надеюсь…
– Я взял запасные ключи от квартиры, теперь буду приходить к тебе, как к себе домой, – он шлёт улыбку.
Я долго думаю, что же ему написать и, в конце концов, отправляю сообщение:
– Я тебе не только ключи готова доверить, но и свою жизнь.
Он отправляет довольный смайлик.
Я прихожу домой, кидаю сумку у порога и иду искать питомца. Прохожу все пролёты подъезда, замечаю приоткрытый люк чердака и по лесенке залезаю под крышу. Некоторое время глаза привыкают, и вот я уже начинаю различать очертания предметов в темноте. Бреду почти на ощупь и внезапно где-то в углу замечаю два светящихся глаза. С облегчением выдыхаю, зову скотинку, но в ответ – тишина. Подбираюсь поближе и понимаю, что это блики от стального дымохода, который в темноте я приняла по ошибке за кота. Ещё около получаса шарю по чердаку, заглядываю под какие-то поддоны и старые ящики, копаюсь в пыльном хламе. Чихаю раз десять подряд. Снова ищу, но нет ни одного намёка на присутствие моего котэ. Спускаюсь с чердака и решаю поискать во дворе. Мамашки загнали своих чад домой после наступления 20 ч. На улице пусто. Небо затянуто унылыми серыми тучами, промозглый ветер продувает куртку. Будет дождь.
Я зову кота, бегаю от дерева к дереву, от машины к машине.
Вдруг я вижу стаю бездомных собак. Впереди бежит маленькая рыжая сучка с голубой биркой на ухе. Следом за ней, жадно принюхиваясь и истекая слюной, бежит стая кобелей. Двое из них, крупные, размером с овчарку. Ещё четыре или пять поменьше. Меня охватывает страх. В нашем районе бродячие собаки не раз нападали на взрослых и детей. Одному пятилетнему мальчику лицо порвали так, что его отвозили в областную больницу, там наложили двадцать один шов, и держали его под особым присмотром около месяца. Стая бежит прямо на меня. Только не паниковать и не бежать. Успокоиться, дышать спокойно. Сука пробегает мимо и краем глаза косится на меня. Если сейчас она подаст хоть один сигнал, что я чем-то её не устраиваю, – зарычит, тяфкнет, – мне конец. Я не смотрю ей в глаза, никаких признаков агрессии быть не должно. Она равнодушно отворачивает морду и бежит дальше со всей своей собачьей свадьбой. Если кот встретится с такой угрозой, ему не сдобровать. В очередной раз прохожу мимо мусорного контейнера. Он представляет собой не привычный всем бак с крышкой, а кузов от самосвала. Я встаю, как вкопанная. Среди завязанных чёрных и синих пластиковых мешков с продуктами жизнедеятельности людей, среди рам с битыми стёклами и каких-то поношенных драных шмоток я вижу кошачью лапу. Она высовывается из мусора, как рука утопающего из воды. «Нет, это не может быть мой кот», – говорю я сама себе, но карабкаюсь в этот кузов, и на карачках ползу к торчащей наружу конечности. Холодная капелька падает мне на лоб. Начинает моросить дождь. Я смотрю на лапу, и, как во сне, медленно протягиваю к ней руку, обхватываю её ладонью и ощущаю, какая она жёсткая и холодная. Это не мой кот. У моего кота не такие лапы: они тёплые и мягкие. Я медленно тяну его вверх и извлекаю окоченевший труп. Меня всю трясёт, из глаз текут слёзы. Некогда пушистые усы прилипли к окровавленной морде. Шерсть мокрая и торчит иголками. Глаза открыты, но они затянуты белёсой плёнкой. На самое страшное я не хочу смотреть, но всё-таки пересиливаю себя, и мне открывается рваная рана на брюхе, откуда свисает кишка. Я беру его на руки и качаю, как младенца. Это мой котик, просто он спит. Я вспоминаю, как он встречал меня с работы, как залезал ко мне на шею и грудь, как смотрел своими жёлто-зелёными глазами, пел мне песенки, когда было грустно. И меня сотрясают рыдания. Я плачу в голос, но дождь глушит мои стоны. Внезапно слышу мужской голос и вздрагиваю:
– Девушка, вам помочь?
Я оборачиваюсь и вижу невысокого коренастого смуглого мужчину, по национальности похожего на татарина, а по виду – на обезьяну. Наверное, на гибона. У него карие бегающие глаза, и впереди нет одного верхнего клыка. Он меня пугает. Я с сожалением кладу кота на какую-то тряпку, заворачиваю его, как младенца, глажу в последний раз между ушами и, оставив его между пакетами, безмолвно вылезаю из мусорки. Больше я ему ничем не смогу помочь.
Захожу в свой дом и по дороге сталкиваюсь с бабкой с первого этажа. Она шарахается от меня, как от прокажённой. Смотрю на свои руки в тусклом свете подъездных ламп: они перепачканы кровью и грязью, куртка и брюки мокрые насквозь, на ботинок налип прелый дубовый листок. Снимаю его пальцами и смотрю сквозь сеть прожилок на лампочку. Как же мимолетна жизнь: ещё пару месяцев назад он зеленел и радовался солнцу, а сейчас гниёт в придорожной канаве.
Уже в квартире понимаю, как я продрогла. Разуваюсь и иду в ванную. Куртку и штаны загружаю в стиралку и мою руки с хозяйственным мылом. Затем сажусь в ванну, закрываю сливное отверстие пробкой и включаю горячую воду. Никакие мысли не идут в голову, и я отстранённо созерцаю отколотые кусочки битого кафеля на стыке с «ласточкой» – уголком, закрывающим щель между ванной и стеной. Чувствую тупую боль в районе грудной клетки, и представляю, что там находится душа. На стиралке лежит мой телефон с наушниками. Я надеваю их и включаю музыку. Алан Уолкер «Faded». Даже я могу перевести, что он поёт «Где ты сейчас?», и я снова думаю о коте, завёрнутом в тряпку в мусорном контейнере. И да, я снова чувствую себя обессиленной, поникшей и выцветшей, потому что мы жили с ним вместе пять лет. Интересно, правда ли умершие питомцы уходят на радугу, или они продолжают гнить среди бытовых отходов на бескрайних свалках, где кружит вороньё?
ГЛАВА 6
«She will be loved»
Maroon
После событий вчерашнего вечера я лежу на кровати и собираюсь с силами. Пять минут назад прозвенел будильник, но тело мне не подчиняется. Если я проведу в постели ещё хотя бы пять минут, то опоздаю на работу. Так нельзя, я должна играть по правилам, чтобы быть неуязвимой. Хорошо, что я вчера не забыла повесить куртку и штаны на батарею, иначе мне сейчас не в чем было бы идти на работу. Одежда просохла и пахнет морозной свежестью. Хорошо, что я одеваюсь, как гот. На чёрном плохо отстиранные кровавые пятна почти незаметны. Настроение на нуле, я спешу на работу, вот только внутри снова ворочается паника перед Антониной Ивановной.
Хорошо, что у меня хотя бы есть работа. Нелюбимая, но у многих и такой нет.
Хорошо, что у меня есть жильё. Съёмное, но всё же крыша над головой.
Хорошо, что у меня есть Художник. Пусть я и редко его вижу.
Я пытаюсь выделить светлые стороны своей жизни и сконцентрироваться на них, и, в конце концов, у меня получается.
Я захожу в магазин через боковой вход, спускаюсь в раздевалку и по совместительству в столовую, переодеваюсь в свою красную футболку и иду в торговый зал через склад. Открываю дверь и вздрагиваю. Прямо передо мной стоит вчерашний татарин. Он страшно улыбается, и я вижу дыру на месте клыка.
– О, Васюня, привет! А меня взяли к вам кладовщиком на испытательный срок. Будем теперь вместе работать!
– Привет, – я беспомощно озираюсь по сторонам, но рядом больше никого нет.
– А что ты вчера по мусорке-то лазила? – простецки спрашивает он меня, да и вообще ведёт себя так, словно знает меня с пелёнок.
– Собаки задрали моего кота, а кто-то его выкинул в бак, – не знаю зачем объясняю я.
– Ой, велика потеря, – он машет рукой, словно я потеряла карандаш или другую мелочь, – кстати, меня зовут Тимур.
Он протягивает руку. Я не хочу до него дотрагиваться, но правила приличия требуют ответить. Я протягиваю руку, он хватает её и притягивает меня к себе.
– Я тебя давно приметил, – говорит он негромко, и я ощущаю его смрадное дыхание, – ещё когда приходил покупать сюда топор, и верёвку, и гвозди, и мел для свиней. У меня есть свиньи, целый загон.
Я вижу, что его глаза загораются при упоминании о свиньях, и мне кажется, что он просто сумасшедший. Я выдергиваю руку из его ладони.
– Мне надо работать, извини, – и я спешу в торговый зал.
У кабинета меня тормозит Антонина Ивановна.
– Маслова! Сегодня надо убраться, после обеда будут вышестоящие директора.
– Хорошо, – отвечаю я и с удовлетворением замечаю, что она сделала правильное ударение в моей фамилии.
Я не откладываю распоряжение в долгий ящик и сразу принимаюсь за уборку. Работа спорится, тем более я только недавно наводила порядок, и пыли мало. Пока я вытираю полки в отделе крепежа, Ника просит гиену Ольгу подменить её на кассе. Я очень хорошо всё вижу и слышу, так как нахожусь в трёх метрах от них. Ника уходит пить чай, а Ольга хозяйничает за кассой. Она пересчитывает деньги, смотрит сегодняшние возвраты, перемещает товар со склада. К ней подходит покупатель и выкладывает много разного товара: кисти, шпателя, краску, готовую шпатлёвку, гладилки и затирочную доску. Ольга методично пробивает товар, берёт деньги, отсчитывает сдачу, при всём этом она уверенно с ним общается, улыбается и, кажется, даже строит глазки. Мужчина чувствует знаки внимания, отвечает ей шутками, смеётся. Затем Ольга прощается с ним, и он уходит довольный, как слон. Я тру полку, и внезапно меня осеняет, что она забыла пробить чек. Хочу ей об этом сказать, поворачиваюсь в её сторону и вижу, что Ольга достает из кармана скидочную карту, сканирует её, уменьшая сумму покупки, и только потом проводит накладную и пробивает чек. Я отворачиваюсь немного, но продолжаю следить за старшим продавцом. Она смотрит по сторонам и забирает из кассы разницу, которая по моим подсчётам составляет около двухсот рублей. «Ах, ты ж, мошенница!», – я возмущена и решаю, как с ней поступить. Можно, конечно, сразу сдать её начальству, камеры всё зафиксировали, но это было бы слишком просто. Мне надо подумать. Тем временем Ника возвращается и садится за кассу. Довольная Ольга уходит, засунув руку в карман толстовки. Я уверена, что она сжимает украденные ею купюры и тайно радуется своей хитрости. Видно, что это происходит не первый раз.
Когда наступает мой черёд обедать, зал уже блестит от чистоты. Я спускаюсь в столовую и с сожалением думаю о том, что Мила сегодня не работает. Возникает желание написать Художнику, но он сейчас наверняка отсыпается после ночного дежурства. Не хочу его тревожить даже звуком смс.
Внезапно в столовую входит новый кладовщик Тимур. Такое чувство, что он специально ждал, когда я пойду обедать.
– Васюня, приятного аппетита, – он достает из холодильника и греет в микроволновке куски мяса, покрытого жирным белым налётом. Мясо греется и пощёлкивает, а он тем временем садится за мой стол, режет хлеб, помидор, наливает себе чай.
Я ем гречку.
– Васюня, давай я тебя мясом угощу, это свинина, – он хочет положить мне кусок, но я закрываю тарелку рукой.
– Спасибо, я не хочу, – вежливо отказываю я ему.
– Ну, как хочешь, – обиженно отвечает он, – и зря. Мясо очень хорошее. Без антибиотиков, без ГМО, ЗМЖ и трансжиров. Сам кормил хрюшку, сам растил. Зерно, кабачки и морковка с огорода, картофельные варёные очистки с фуражом. Всё лучшее – свиньям. Ты когда-нибудь держала свиней?
– Нет, я живу в квартире, – он начинает меня напрягать. Я планировала поесть в одиночестве и подумать о ситуации с Ольгой, но Тимур со своими свиньями не даёт мне сосредоточиться.
– Ну, тогда я тебе расскажу, – его глаза загораются, – ведь у меня десять свиней в загоне.
– Ого, – скептически произношу я.
– Не то слово, – гордо подхватывает он, – у меня их вообще 15 было, но пятерых пришлось зарезать. Корма им нужно много, а мясо сейчас у меня покупают редко, оно очень дорогое. Я всех своих свинок зову по именам: Марфуня, Клуня, Дуня, Катюня, Манюня, Фросюня, Веруня, Масяня, Галюня и Марс.
– Марс? – мне кажется, это имя выбивается из общего списка.
– Ну да, хряк Марс. Шоколадка ещё есть такая, знаешь?
– Ага, – отвечаю я. Мне становится смешно, что среди таких колхозных свинских кличек живёт хряк с именем римского бога войны.
– Да, Марс живет «в шоколаде», – Тимур смотрит на меня, и глаза его маслянисто поблёскивают, – представь, какой гарем! Выбирает одну, вставляет в неё свой длинный инструмент и может кайфовать полчаса. Обхватит копытцами, положит на неё голову и впрыскивает в неё своё начало.
– Ты что, время засекал? – мне становится неприятен этот разговор.
– Да, как-то раз засекал, просто было интересно, на сколько же его хватит? Ну, он молодец, конечно, не каждый мужик на это способен, только отдельные особи.
Он делает многозначительную паузу, и я понимаю, что он намекает на себя. По-моему, это перебор. Я смотрю на часы и резко встаю из-за стола.
– Куда же ты, Васюня?
– Василиса я!!! – рявкаю я на него, кидаю в рюкзак грязный контейнер и покидаю столовую. Меня просто трясёт от возмущения, и я даже не знаю, от чего больше бешусь: от того, что он называет меня Васюня, как очередную свиноматку, или от того, что он с первого же дня знакомства нагло намекает на секс.
Что касается Ольги, то я не спешу. Дома всё обдумаю и решу, как с ней быть. После обеда приезжает директор с женой. Поначалу он молча прогуливается между стеллажами, затем заходит в кабинет Антонины Ивановны. Я не могу разобрать слова, но слышу, как меняется тональность её речи. Стальные ноты власти с кислотным оттенком истеричности и шипящим субтоном ненависти волшебным образом превращаются в медовые, нежные и робкие, как первый поцелуй, ласкающие слух трели. Тем временем жена директора целенаправленно подходит ко мне. Сердце начинает тревожно биться, наверное, Антонина Ивановна пожаловалась на меня, и сейчас меня с позором уволят. Я невольно съёживаюсь.
– Здравствуйте, Василиса! – она здоровается первая и доброжелательно улыбается.
– Здравствуйте, – отвечаю я ей и неуверенно улыбаюсь, ругая себя за то, что я не поздоровалась первая.
– Да ты успокойся, почему так напряжена? – она смотрит на меня изучающе, – Ты похожа на ребёнка, которого постоянно бьют, и он вздрагивает при виде поднятой руки. А ты вздрагиваешь от вида начальства. Есть причина?
Ну конечно, причина есть. Если тебя будут каждый день оскорблять и унижать, ты действительно почувствуешь себя ничтожеством и будешь робеть при виде любого человека, обладающего хоть какой-то властью. Но что я ей отвечу? Что у меня начинается аритмия при мысли о работе из-за Антонины Ивановны? Ну, начнётся разбирательство, её пожурят и оставят работать дальше, а она будет потом день ото дня пить мою кровь литрами. Поэтому я отвечаю:
– Нет, всё в порядке. Просто я человек такой… – вспоминаю слова кардиолога, который объяснил причину моих болей в сердце в девятом классе, – эмоционально-лабильный. Принимаю всё близко к сердцу.
– Вот оно что, – кивает она, – думаю, это даже хорошо. Гораздо хуже, когда человек совершенно ничего не чувствует.
Мне нравится эта женщина, я проникаюсь к ней уважением. И вспоминаю, как часто в кабинете начальства звучат сплетни о директоре и его семье. Сколько они зарабатывают, куда летают отдыхать, где учат своих детей, на что тратят деньги. В это время в кабинете буквально клубятся пары зависти, топор можно вешать. Щупальца сплетен опутывают не только директоров: достается продавцам, кладовщикам, грузчикам и даже уборщицам. Кто что надел, обул, чем пахнет, что ест, с кем сошёлся или развёлся, взял или отдал кредит, купил машину, мотоцикл, дорогую собачку, как часто выпивает, изменяет, имеет внебрачных детей, где делает маникюр и причёску, какие покупает прокладки и колбасу. Антонина Ивановна с Ольгой перемывают кости каждому сотруднику, обсуждают ошибки и промахи, выносят вердикты об умственных способностях, чертах характера и мотивах поведения. Ника у них – шлюха. Я – дура. Я точно знаю, что говорят за моей спиной, потому что это же самое мне высказывают в глаза. Они не стесняются обсуждать человека при остальных, и при молчаливом согласии все становятся соучастниками сплетен.