Эровый роман. Книга вторая бесплатное чтение
![](/img/b/9240.jpg)
"Тебе я душу отдавал;
Такой души ты знала ль цену?
Ты знала – я тебя не знал!"
М.Ю.Лермонтов “Я не унижусь…”
Глава I
Развалившись на удобном диванчике, я вкушал представление. Отборной красоты девушки прогуливались по подиуму и раздевались в танце. Они обвивали шест, пряча лица, желая утонуть в сигаретном дыму. В полумраке помещения, где блуждали яркие огни, застывали куклы как перед расстрелом. Манящим пластилином каждая из девушек вливалась в тонкость лиричной музыки и скидывала одежду вниз.
По обнаженным бедрам медленно ползли лучи цветомузыки. Взмах рук вверх, поворот тела, прогиб спины, а потом руки в стороны, будто распяли прямо на подиуме. Под холодное безмолвие ярких огней с потолка и под шелест купюр девушки отдавали свое тело в вечность. Каждая из них хотела получить хорошую за него цену, а значит, опрокинутое личное небо осталось где-то в прошлом. Лишь бы только брошенный лукавый взгляд искусно обольстил мужчин, готовых платить.
Плавно двигаясь как змея, одна из девушек извивалась на шесте более умело, чем другие. Был виден опыт танца без масок и без риз. В манящих движениях проявлялся искус, когда девушка юлой вертелась у шеста, смело обнажаясь под нескончаемые аплодисменты возбужденного зала и их стоны. Было видно, что она – хорошая танцовщица. Сладострастное нетерпение звучало все сильнее, когда ее тело плавно и точно взлетало вверх, а душа сползала вниз. Потому что это был не просто танец, и об этом знали и она, и все пошлые глаза, налитые блеском похоти. Умелая нагота под музыку – это лишь повод дать рассмотреть свое тело выгоднее, чтобы потом отдать его после шоу на растерзание на час или два.
Разряды под кожей, словно током, и пошлый свист от десятка пьяных мудил. А ближе к утру будет массовый пересчет купюр из трусов и взгляды на опостылевший шест, оставляющий синяки, – вот и весь банальный обман глухих стылых ночей стриптизерш, не нашедших себе на ночь партнеров. Остальные же, поправляя грим, были более удачливые, уйдя в приват с очередным вспотевшим мужиком. Души их шли в отрыв, перегревая сжатый в тиски бокал с коньяком. Такие девушки были сладкой закуской под любой алкоголь.
Наколка змеи, спешно сделанная на бедре у одной из стриптизерш, сегодня лишь напоминание о когда-то желанной перспективе больших денег в танце. Тогда казалось, что это выгодно подчеркнет ее грациозное тело. И, возможно, так и было какое-то непродолжительное время, когда дерзкое аляпистое пресмыкающееся зазывало заползти на ее тело. Но татуировка тускнела, вместе с душой ее обладательницы. Да и сама змея никак не могла осуществить линьку. Это было явно заметно по уже давно неидеальной коже танцовщицы. Как жаль, что, подобно змее, она не сможет обновить свое нутро. Спустя много неприличных дней ее жизни, тату станет только дополнительным бонусом, когда матери предстоит опознать ее гниющее мертвое тело без ошибки.
Я об этом думал целых пять минут, впившись взглядом в ядовитую змею на бедре девушки. Только потому, что неопознанное тело подобных танцовщиц после неудачной оргии я повидал не раз. Но почему-то мое тело не покрылось сочувствием, лишь немного скривился рот.
Актрисы нагого жанра поднимали волны эмоций до девятого вала. Но только не у меня. Магнетизм чужой наготы не касался моего сердца уже давно. Мне не щемили как-то по-особенному дарованные залу женские тела. Какой красоты бы не была девушка на сцене, и какой бы необыкновенный наряд не покрывал ее стройное тело; как бы не дрожали накладные ресницы, и как бы маняще не блестели пухлые губы в яркой помаде; взгляд, полный страсти, – ничего не могло колыхнуть во мне ни единый мускул, только отвращение, потому что толстый слой макияжа дрожал уже не на их лице, а на сердце. И я это видел, как никто другой.
В сумасшедшем танце страсти эти девушки явно привыкли к пустоте. Заглушая моральные страдания в эротическом ревю, они рисовали очередные сексуальные линии по телу, сдирая душу до крови медленными движениями штурмовали шест, как родной; зубами кусали губы, будто им нравилось то, что они делают; вырывали из груди сладкие стоны, чтобы зал визжал от возбуждения вновь; технично рассыпали волосы по плечам, в которых растворялся мрак ночного клуба, чтобы это еще сильнее сводило похотливых мужчин с ума.
Я успевал наблюдать и за девушками, и за каждым зрителем так называемых танцев. Я не могу точно сказать, что выражал со стороны мой взгляд на тех или других, потому что я был уверен, что в этом представлении меня не замечают. Я был простым неприметным пятном в мишуре блядства, ведь зрительному залу к концу представления не хватало только кульминации, где бы все это превратилось в огромную оргию.
Параллельное сознание пьяного меня все больше захватывало в мир иллюзий и убитых грез. Если бы не Лида, появившаяся из ниоткуда, я бы утонул в этом смраде голых тел досрочно.
– Как тебе девочки? – она нежно приобняла меня за плечи и чмокнула в щеку.
– Странный вопрос. Девочки, как девочки.
– А танцы? Тебе понравилось? Эту постановку ставила я.
– Как ты можешь здесь работать? – злился я.
– Рустем, мы же это уже обсуждали много раз. Я ставлю танцы. Здесь хорошо платят. У меня нет других вариантов. Сама я не танцую голая. Я только преподаю.
– Мне не нравится эта работа! Здесь много мужчин, которые того и гляди кончат в штаны.
– Ну они же не на меня смотрят масляными взглядами, а на девушек! Ну что ты ругаешься?! – она дотронулась до моей руки.
– Я все понимаю, но мне не нравится. Все равно не нравится!
– Я так и знала, что зря я тебя сюда снова позвала! – раздосадовано произнесла она. – Я думала, ты увидишь, что это – всего лишь танцы.
– Всего лишь танцы?! Ты думаешь, что я не знаю, что происходит потом?!
– А откуда ты знаешь? – загадочно спросила она.
– Я уже немаленький, – отшучивался я с улыбкой. – Да и вообще… Ты ставишь танцы. А как ты придумываешь все это? Этот разврат в танце. Откуда-то ты же берешь эти танцы. И я не могу не думать об этом!
– Ну, Рустем… Не начинай снова!
– Ладно!
Она лишь сделала вид, что верит мне. Поставив локти на столик, Лида вложила лицо в свои ладони и пристально стала смотреть на меня, улыбаясь. Я млел от ее взгляда, хоть и не был влюблен в него.
– Поехали домой? – произнесла она резко.
– Поехали!
Абсолютно все мертвые города России утопали в грязи особенно сильно в начале двухтысячных годов. После падения рубля для сотен тысяч людей, обманутых государством, наступило особенное время. Его отличало то, что не вставшие с колен матери учили дочерей не жить такой же несчастной и бедной жизнью. Мамы внушали, что шепот звездам по ночам о своих мечтах – лишь пустые звуки; что если и говорить о желаниях, то только на ухо тому, кто сможет их осуществить; и не важно, что губы покроются цианидом от прикосновения с потным богатым ублюдком от благодарности за это. И, подрастая, девочки начинали метаться по чужим рукам, нещадно превращаясь в гниющих и заблеванных шлюх. Бесконечный круг бесчестия не прекращался даже тогда, когда они еще не пропитыми мозгами понимали, что такая жизнь еще хуже, чем бедность в детстве. А признаться маме уже было невозможно, ведь спрятанные звезды в ладонях за года сильно поранили руки, а небесное сияние наполнило глаза до краев жидким металлом, превратив мечты в размытое ничто. В девяносто процентов случаев в этом дерьме их никто не держал, потому что казалось, что пока не померкли звезды на небе – есть шанс, что все изменится.
Вновь и вновь перед глазами проносились пустая жизнь в никуда и бесцветные дни, потому что работа предстояла ночью, и нужно было выспаться сполна днем, задернув плотные шторы. Вся красота мира проходила мимо, ведь ночи всегда одинаковые – под безжизненной луной город скрывался в ночной мгле, открывая двери в мир разврата. Дочери порока опускали, по обыкновению, залитые глаза и шли отрабатывать пойло, потому что их тело давно не стоило ничего, кроме как оплаты дешевого алкоголя. Каждая из них знала это, но ей как будто уже не хватало всего этого. Оставив совесть где-то позади, взглянув на звезды, рассыпанные в небе, каждая из шлюх находила осмысленный ответ на свое существование. Пергидрольные волосы, рваная подводка на верхнем веке, размазанная тушь и оскверненные губы, сложенные в кривую улыбку от постоянных оплеух недовольных клиентов, – такова их жизнь. Но им это даже нравилось, потому что было что обсудить между собой после и на что пожаловаться, рассказать кто сколько пил, и какой мужик как извращался.
Такие же дешевые подруги продолжали считать звезды, лежа на спине в ночи, когда их трахали. Они вытягивали вверх руки, пытаясь прикоснуться к одной из звезд. И казалось, что они гаснут под ладонями, теряя силы. И тогда, дрожащими от недопития руками, каждая из них курила нервно сигарету, стряхивая пепел себе на живот для увеличения адских впечатлений, и мерзко хихикала от того, что такая жалкая, всхлипывая от пожизненной несправедливости.
Рабынями они становились сознательно и добровольно. Сначала они танцевали. Потом начинали раздеваться в танце. А затем и сам секс стал называться танцем. Ночная мгла все более знойно дышала в лицо каждой из таких шлюх, расшатывая ее нутро до бесконечности. Но ночью не рождалось зло, ночь просто этому благоволила.
Следы мучений на лице они прятали под гримом только первое время, потому что потом уже было все равно. Девушка в таких женщинах умирала навсегда. И каким цветком была каждая из этих женщин, я уже не мог разобрать. По опавшим тлеющим лепесткам иногда сложно опознать конкретный цветок. Добровольные рабыни не замечали, как низко падают.
Я помню, как вначале жалел этих девушек. Помню… Помню, как мне хотелось с каждой поговорить и направить ее на другой путь. Мне казалось тогда, что они запутались. Но лишь через время я стал понимать, как я ошибаюсь. Жизнь часто погружала меня в новые испытания, каждый раз напоминая о грязи, которая когда-то разлилась передо мной, и в которую я вошел без тени сомнений. Я стал отмечен ею как-то особенно.
Всю ночь мне снились падшие женщины из моей прошлой жизни, их фальшивые улыбки и ноги вразлет, непроглядная тьма и зловещая тоска на лицах, все отвратительное блядство до блевоты и лживые слезы. Мне снился мой первый осознанный тремор в руках от боли за девушек, опустившихся на дно. Я чувствовал их искалеченные души и тела, как собственную трагедию. Тогда я еще жалел этих шлюх. Но не сейчас. Ни в одной из них за пару лет работы я не увидел ни грамма искренности. Если раньше я думал, что их заставила жизнь раздвигать ноги, то сейчас я знаю точно – они этим лишь оправдывали свое низменное желание нескончаемых утех.
Шеф долго заставлял меня заниматься проститутками, потому что на этом делались первые хорошие деньги. И если в начале я переживал за каждую девушку, которой приходилось отрабатывать очередные сутки, раздвигая ноги, то потом эта грязь закрыла мои глаза окончательно. Равнодушие поселилось настолько глубоко, что я перестал себя чувствовать живым, особенно когда кокаин стал моим завтраком, обедом и ужином.
Я пускал девушек по кругу блядства, сам не планируя там оказаться. Мне было достаточно того, что я видел вне этого круга. Только взгляд со стороны и тотальное равнодушие. Но все оказалось прозаичнее. В круг блядства я вошел сам, когда любимая женщина, как одна из тех растленных девиц, пригласила меня в него, протянув мне свою ледяную руку. Я сразу почувствовал себя растоптанным. Я ощутил, что это такое… когда все звезды разом меркнут.
Я проснулся весь мокрый. На настенных часах было около четырех ночи. Лида сразу соскочила с постели.
– Тебе приснился кошмар?
– Нет-т, – ответил я хмуро, еще ничего не соображая.
– Ты весь мокрый. Ты не заболел?
– Нет, вроде.
– А что тебе снилось?
– Я не знаю. Я не помню.
– Ты сегодня какой-то дерганный. Что с тобой? Хочешь, я принесу мокрое полотенце?
– Хочу.
Она спешно ушла в ванную, а я подошел к балконной двери. Передо мной открылась летняя свежая ночь, где воздух шептал о чем-то. Пелена нежного тумана окутывала все вокруг и меня самого, когда я сделал шаг навстречу. Небо, усеянное звездами, и глухая тишь. Эта темнота томила особенно. Сквозь жемчужный туман прорывались светящиеся пучки. Самоцветы небес источали равновесие и спокойствие. Остывший эфир летнего дня плавно струился по земле, превращаясь в густой туман. Немая полночь слушала мое частое дыхание.
Глаза Лиды сверкнули рядом, когда она принесла мокрое полотенце и стала протирать меня им. Ее плавные движения скользили по спине, рукам. Я чувствовал, с каким трепетом она прикасается ко мне. Мне было приятно ощущать в лунном свете милую улыбку рыжей лилии. Она волновала мою кровь и убаюкивала мои ночные кошмары. В мертвом покое ночь закрывала чашу ее цветка, оберегая его от ночного бесчестия. Лишь легкий аромат струился из него, почти незаметный, скрытый от ночных глаз. Я чувствовал его исключительность, когда теплый ветер покачивал лилию, и волшебная сказка наполняла мои легкие ее сладостной дремотой.
Я повернулся к Лиде. Увидел ее голубые чистые глаза и любовь до краев. Она улыбнулась. Искры в глазах зажглись словно по щелчку. Запах лилии стал сильнее, как будто я носом погрузился в плотную корзинку ее цветка, в самый венчик. Этот запах отдавала ее любовь, несмотря на ночь. Надменно-неприступная лилия хотела близости. Влажные глаза наполнились желанием. А я хотел отдаться сполна лилейному блеску софитовых соцветий. Но лилии было прохладно в остывшей летней ночи. Она дрожала, хоть и не смела нарушить никаким звуком о холоде и мурашках эту гармонию. Она молча устилала свой цветок тонким хрусталем мороза, словно фарфором. И это был наш первый с ней летний вечер, где ее ресницы покрылись инеем от моего дыхания, словно зимой. А губы ее были еще вкуснее в эту ночь.
Уже утром у нас состоялся с Лидой разговор, где я вновь бубнил что-то о ее работе с недовольным тоном, а она обижалась. Весь диалог сводился к тому, что “может я могу ей предложить что-то и лучше”, раз так не доволен. На что я лишь усмехался.
– Ты же понимаешь, Рустем, что хорошо устроиться очень сложно. Тем более график работы очень удобен. Я сама решаю, когда мы тренируемся. Главное, укладываться в срок подготовки номера. А так я свободна.
– Ну да. Научила шлюх вертеться и пошла гулять.
– Почему ты так груб? Они просто танцуют откровенные танцы!
– Сними розовые очки.
– А, может, я не хочу их снимать? Зачем мне знать больше того, что я делаю по работе? Я не учу их раздвигать ноги! Я учу танцевать! А что кроется за этим… Знаешь, Рустем, ты меня очень обижаешь. В который раз.
– Я просто говорю, что мне не нравится твоя работа.
– Нет. Не просто говоришь!
– Ладно! – снова я махнул на этот разговор рукой.
– Мы с тобой уже столько вместе, а я боюсь спросить про статус наших отношений. Ты ломаешь мой привычный распорядок жизни, без определенности. Теперь еще разговоры о смене работы. И, как я понимаю, дело не только в конкретном месте работы. Тебе просто не нравится, чем я занимаюсь! Или… Может быть, тебе даже все равно. Да и вообще… Я даже не знаю кем ты сам работаешь, куда и к кому ты уезжаешь в Россию… Много вопросов. И все без ответа, – ее пытливый взгляд врезался в мое напряженное лицо. – Ты ничего о себе не рассказываешь.
Я прервал встречу глаз, резко отведя взгляд. Я чувствовал, что он мог быть красноречивее всех моих слов о ее работе и о том, что я думаю на сей счет. Мне показалось, что взглядом я сдам себя с потрохами, вывалив на нее из глубины своего подсознания зверя, который иногда ворочается во мне и периодически желает проснуться. Мне не хотелось, чтобы в глазах, наполненных морем до краев, она видела волка, который уже давно не извергал из себя протяжный вой. Ведь мне на миг показалось, что от злости на моей коже проступила серая шерсть.
Я встал из-за стола с шумом. Я посчитал, что мне нужно сделать вид, что я обижен ее сомнениями относительно наших отношений и их статуса. Я должен был играть сейчас эту роль, чтобы достойно выйти из темы обсуждения и не выйти из себя, поспешив на кухню делать кофе. Но Лида проследовала за мной.
– Ты что психуешь?! А что я не так сказала?!
– Все нормально.
– Ну разве я не права?!
– Права, – я отвечал ей достаточно сухо, не поднимая глаз.
– Почему ты не хочешь мне рассказать?! – дотронувшись моей руки, вновь спросила Лида. – Ну посмотри на меня! Ну, Рустем!
– Что?! – все-таки зарычав, я спросил ее. – Что ты хочешь?!
– Поговорить о нас. О тебе. Ты обо мне почти все знаешь. А я не знаю о тебе ничего.
– Ты правильно сказала, – произнес я решительно, уставившись в ее влюбленные глаза. – Мы уже восемь месяцев вместе. И я не готов говорить о нас.
Она опустила глаза. Я сразу понял, что она не была готова услышать это, ведь с первого дня наших отношений я взял ее в оборот стремительно и дерзко. Она была уверена, что такое поведение равносильно моим чувствам и серьезности по отношению к ней. Но ничего, кроме того, что мне так было удобно – это не выражало. Тогда я полностью растворился в жизни Германии: в ее вялотекущем и правильном существовании рядом с рыжей лилией, забыв о том, что с добычей долго играться нельзя.
– Мне пора на работу, – тихо сказала Лида после продолжительной тишины, нависшей за обеденным столом.
Она посмотрела на меня долгим тяжелым взглядом. В нем не было разочарования, но, кажется, сегодня ветер посмел разрушить один из ее замков из песка. Этот разговор покрыл ее лицо и даже тело печалью. Я впервые видел в ней это состояние. Это можно было сравнить с тем, как прекрасная лилия в самом расцвете попала под непогоду, где градом побило ее лепестки, но она все равно улыбалась ненастью сквозь слезы, расправив рыжие венчики к солнцу.
Еще пару минут тяжелого каменного взгляда Лиды с желанием услышать хоть слово. Но я молчал. Лишь во взгляде все так же метался зверь, но я его затаил, прищурив сильно глаза.
Через десять минут я услышал, что дверь входная захлопнулась. Она ушла заплаканная. А я наконец моргнул. В свежем взгляде пропал и зверь, и злость. Игра кончилась.
________________________________________________________
Сменив привычный антураж своей жизни, я захотел полностью изменить ее. Но каждый раз, возвращаясь домой в Россию, а потом и в свой серый город, я натыкался на облелеяные в прошлом мечты, где где-то утопала бордовая роза. Сколько я не пытался лечить свое сердце, забываясь в ночах с другим цветком, меня все равно преследовал розовый запах. Он словно пропитался в мою кожу и медленно отдавался в течении многих дней и месяцев.
В последнюю поездку домой я встретил Надин в супермаркете. Мурашки сразу побежали по коже, а сердце с бешеным ритмом забилось. Я был так сильно взволнован, что меня бросило в ледяной пот. Розовым дурманом окутало воздух вокруг меня. Образ цветка стал похож на туман, я не мог понять где она. Надин была всюду, окружая меня.
Я понимал, что она стоит в полуметре от меня. И не одна. Я не смел с ней поздороваться, но она меня все же увидела. Как бы невзначай она встала ближе, выбирая какой-то сыр. А я, окоченевший, прирос к полу. По моей руке прошел ток, когда она своими пальцами дотронулась до моей ладони, погрузив в нее свою ладонь. Я, наполненный какой-то нелепой тайной, закрыл глаза. Мои неокрепшие эмоции к Лиде растворились под напором старой больной любви. Проросшая насквозь колючая бордовая роза пылала во мне особым шармом. Жизнь ударяла меня в поддых в очередной раз, издеваясь, испытывая мою прочность. Искры страстного огня прокатывались по моему телу, когда она шевелила пальцами, ощупывая ладонь. А я все также стоял и не шевелился. Умирал. Нервы были на пределе. Но головой я понимал, что это – лишь мгновение, без намека на будущее. Эти прикосновения как напоминание о безудержном желании любить ее когда-то, и о терпких шипах розы, которыми я укололся до крови.
Опять я чувствовал ее рядом. Ее прикосновения и розовое дыхание, испускаемое цветком бордового цвета. Выстроенные преграды между нами разрушались мгновенно, создавая холмы из руин старой боли и непонимания, оставляя нам площадку для нового строения. И хоть я уже научился жить без нее и не переживал эту любовь, но эти прикосновения вернули меня в исходную точку. Стоя в супермаркете несколько минут в окоченении, я прожил вечность. В которой быстрыми кадрами расцветала уже замученная любовь к этой девушке.
Но через пару минут этого сумасшествия в моей ладони все кончилось. Она продолжила путь по супермаркету. А я даже не обернулся. Я пошел в другую сторону, погруженный в свои думы с жутким ощущением ожога на ладони.
В вечности чувства застыл тот день. И после него я уже был другим. Вернулся в Германию к своей рыжей лилии совершенно не тем, кого она полюбила. Желание построить настоящие хорошие отношения и сделать девушку счастливой рассыпались без моего ведома на мелкие куски. Я был не в силах больше сдерживать этот поток разрушения. Чувства к Надин сильным цунами разнесло мгновенно и бесповоротно все созданное за полгода с Лидой.
После той поездки я все более становился угрюмым и раздражительным. Часто пил и не мог найти этому оправданий. Я без повода злился и срывался на Лиде. Она не понимала моих перемен и не связывала первое время это с поездками. Пока я как-то в пьяном бреду не назвал имя розы. Тогда ей все стало ясно и понятно. Но даже после этого она не смела поднимать вопрос о нас и об этой девушке. Она боялась, что я уйду, брошу ее с нашей собакой ротвейлером Аполло, которую мы завели вместе.
Я был уже другой. Я и сам все больше видел это. Что эти месяцы, покрытые ложью, стали мне невыносимы. Все больше хотелось высказаться Лиде и быть понятым, но так не хотелось, чтобы лилия безвременно завяла в моих руках. Потому я продолжал периодически просыпаться в поту и списывать это на плохое самочувствие, а Лида лишь опускала глаза.
Уже час я смотрел в окно. Сильный ветер размазывал четкую картину летнего вечера. Я ждал две фары в темноте, которыми машина Лиды разрежет ночь, где у нас наконец-то состоится разговор, который она ждет уже давно. И она не заставила себя ждать, вернувшись домой строго к концу своего рабочего дня плюсуя дорогу. В летнюю пургу лилия была еще прекраснее, потому что ее запах, венчанный с прохладой, был шикарным. Он доносился до меня с легким холодком, освежая мысли. А пряный аромат пьянил.
Я подошел к ней и помог раздеться. Она сразу поняла, что что-то не так, потому что раньше я не делал этого никогда.
– Я очень соскучилась!
Ее тело прижалось ко мне крепко-крепко. Ее рыжие длинные волосы, наэлектризованные кофтой с большим горлом, как антенны расползлись по моему лицу. Они щекотали меня и не давали нормально открыть глаза, залезая под ресницы.
– Я тоже соскучился, – произнес я тихо.
Она сразу отреагировала. И не отрывая рук из объятий, подняла лицо вверх. В ее почти прозрачных голубых глазах не было ничего, кроме нежности и любви. Они не выражали обид и горестей. Только надежду. Ее брови слегка поднялись удивленно. Сухие губы приоткрылись в предвкушении поцелуев. Я дотронулся до ее вздернутого носа и потерся своим, закрыв глаза.
– Рустем… – произнесла она томно.
– Я хочу с тобой поговорить о нас.
– И я…
Я отстранился, чтобы посмотреть на нее, но из объятий не выпустил. Просто смотрел, как она мило улыбается и как ее губы слегка нервно дергаются.
– Я нужна тебе? – боязливо спросила она.
– Да. Нужна.
– У тебя в России есть другая девушка?
– Лида… – взглянув виновато, я выпустил ее из объятий.
Я побрел в гостиную, не договорив. Я прятался от разговора, хоть был и решителен обсудить все, но невозможность найти нужные слова делала меня уязвимым.
– Расскажи мне, прошу тебя, – она шла за мной бесшумно на носочках.
– Лида… Я хочу быть с тобой. Если бы я не хотел, я бы и не начинал эти отношения, – сказал я, сев на диван.
Она села на край кресла, стоящего напротив дивана, и протянула руки ко мне. Я взял ее ладони. Они были холоднее, чем обычно.
– В России есть девушка… – вновь начинал я, перебирая в своей руке ее пальчики.
– Ты ее любишь? Она что-то значит для тебя?!
– Мы не вместе.
– А кто она?! Ты мне расскажешь?
– Она из прошлого… Девушка, которую я любил.
– А сейчас?
– Это сложный вопрос, Лида. Пойми меня, пожалуйста. Я очень хочу продолжить наши с тобой отношения. И, наверное, я должен был давно сказать о ней. Просто я не думал, что встречу ее.
– Встретил ее, и чувства вернулись?
– Я не знаю, что это.
– А я-я? А я что-то значу для тебя-я? – кроткий голос дрожал
– Да. Ты мое настоящее. Девушка, с которой я живу.
– И все?
– Если ты про чувства, то я о них никогда не говорил, но… Но с тобой я почувствовал, что может быть все иначе. По-другому.
– С ней было плохо? У вас был секс в эту встречу?
– Я не изменял тебе! Это была просто случайная встреча в магазине.
– Но ты так изменился! А ты… Ты уверен, что она из прошлого?
– Я бы так хотел…
– А ты и дальше должен ездить в Россию? Там работа?
– Да, я не могу не ездить. Но мне здесь хорошо. Хорошо рядом с тобой. Понимаешь?
– Да. Кажется, понимаю.
А потом был долгий разговор, в котором я все так же крепко сжимал ее руки, сидя напротив, и тормошил ее пальчики. Словно это был массаж рук. Но, на самом деле, это душа просила тепла. И я заворачивал в ее ладони свою душу. Аккуратно, чтобы она не заметила весь трагизм. Я хотел, чтобы моя душа немного погрелась в ее обычно жарких ладонях. Но сегодня они предали свою страсть и облачились в ненавистный холод. И это скукоживало меня в привычное отдаление.
Я рассказывал ей о том, как восемь месяцев назад я полетел на море в надежде вдохнуть новый воздух, свежие впечатления и отношения. И как был воодушевлен ею в аэропорту, подумав, что хочу быть с такой девушкой рядом, создать свой мир на двоих, даже переехав в другую страну. Я говорил о том, как верил в это и жил этим все месяцы, вдыхая аромат ее лилии, пока не случилась та встреча с бывшей девушкой в России.
Наш душевный разговор о чувствах был полон теплоты, потому что между нами еще не было колючих фраз и действий по отношению друг к другу, которые могли бы ранить. Я слушал ее, а она слушала меня.
Бездонная ночь дала нам этот важный разговор в несколько часов. Мы пытались услышать друг друга под завывание ветра на улице. Мы растворились в том океане, который наполняли из своих рассказов о прошлых отношениях, тоске и несбывшихся надеждах до самого утра. Она много меня слушала, но в этом разговоре не было ничего про мое темное прошлое. Она не хотела знать, чем я занимался и кого любил. Она лишь просила рассказать то, что может повлиять на наши отношения сейчас, и что я сам готов ей открыть. Она просила быть с ней честным только в чувствах.
Мои неокрепшие чувства к Лиде не хотели рассыпаться в тлен жизни, они хотели продолжаться во что-то большое и сильное, будоражащее сердце и волнующее кровь. Ведь рядом с этой яркой рыжей лилией я видел в своей жизни новые краски. Она привнесла в нее много солнечных штрихов: желтых, оранжевых, золотистых, красных. И все эти цвета не были пошлыми. Они были пропитаны только теплом, искренней нежностью ко мне, где крылья волшебных бабочек возрождались из пепелища над картиной. Все те же краски, но другой смысл.
Она не говорила громких фраз о бесконечной любви ко мне, поглотившей ее. Но то, как она трогала мои руки, было совсем не тем, что я ощутил в магазине, когда Надин прикоснулась ко мне. Это было женской просьбой не обидеть ее до глубины души; быть с ней, только если я хочу по-настоящему, а не потому что должен. Я по ее губам читал немые фразы. Те, которые она боялась сказать мне, потому что знала, что ответа может на них не быть.
К завершению разговора я добавил, что буду готов принять ее любое решение, но просил не отталкивать мое желание быть с ней. Без громких слов. По крупицам строить наш мир, заполняя его с избытком светлым и теплым. А если она уйдет, посчитав, что не справится, то я ее не остановлю и не верну. Захлопну дверь в нашу недолгую историю наглухо.
Этот остаток ночи мы провели в кровати в обнимку. Без гулких страстей и даже поцелуев. Она засыпала на моей груди, крепко обнимая. Я чувствовал ее запах, окунувшись носом в ее волосы. Наверное, только сегодня я по-настоящему увидел ее цветок. Она, по обыкновению, всегда закрывала венчик ночью, как все лилии, а сегодня оставила раскрытым. И я, прикасаясь к ней, чувствовал его дрожь. Словно цветок в ночи, единственный не закрытый, дрогнет от каждого звука, пугается. Во мне это отзывалось какой-то необыкновенной тайной, которую она мне сегодня дарила.
Лида знала, что следующей ночью я вновь улечу в Россию по своим делам. Было бы глупо утверждать, что она не переживает и не думает об этом. Даже откровенный ночной разговор не открыл ей всей мути моей жизни. Я снова умело ушел от ответов. В очередной раз.
Но утром я все решил изменить, купив билеты “в отпуск”. Я отодвигал наши договоренности с Шефом о моем приезде на восемь дней. Под утро я стал понимать, что не хочу отпускать этот рыжий цветок. Я стал бояться, что она все-таки уйдет. И почему-то мне хотелось подарить ей немного счастья рядом со мной, хотя, скорее всего, я хотел подарить это самое чувство – самому себе.
Она была сильно ошарашена и не знала за что ей браться, когда я объявил ей, что мы этой ночью летим в ее любимую Индию. И уже к вечеру мы собрали полные чемоданы вещей и направились в аэропорт.
Лида была сильно взволнованна. Она не выпускала из своей ладони мою ладонь все время, проведенное в аэропорту, в самом самолете и трансфере уже до отеля в Индии. Вся ее любовь ко мне и привязанность передавались через теплые пальчики, зажатые в крепких тисках.
Отпуск в восемь дней. Сто девяносто два часа покоя и умиротворения у ног океана. И одиннадцать тысяч пятьсот двадцать секунд перед очередным конструктивным диалогом с отцом в России и желанием вновь прикоснуться к розе…
Глава II
Наше первое свидание с Лидой было стартовой ступенькой к отношениям. Мы стали жить вместе почти с первого дня знакомства. Я с искренними надеждами на достойные отношения окунулся в таинство сожительства, сделав себя почти женатым. Об этом я думал первые десять минут полета в Россию, после непродолжительного отпуска в восемь дней.
Она, как истинная лилия, не сразу распустила свой цветок. Только спустя некоторое время я увидел всю глубину ее оттенка рыжего цвета. Он был не только в волосах. Она вся светилась, как солнышко. В ее локонах играли его лучи, а в глазах блики солнечных зайчиков. Все ее движения были хоть и плавные, но насыщены энергией светила. Можно было просто побыть с ней рядом и словно загореть, пропитавшись теплом.
Ее дивная красота сразу меня пленила. Каждая ее веснушка, над которой поработало все то же задиристое солнце, ямочки на щеках от бесконечных улыбок и морщинки у глаз, в которых залег ее чувственный темперамент. Хотелось ею восхищаться с первых минут общения, и я смело ей тогда об этом сказал. На что получил дерзкий ответ, чтобы я не терялся и брал ее здесь и сейчас. В принципе, я так и сделал. Эта яркая девушка быстро вошла в мою жизнь, раскрасив свежей палитрой серые краски, сменив ночь на день.
Тучи надо мной, сгустившиеся до недавнего времени, прогнала прекрасная лилия. Ее яркий цвет погружал меня в теплые грезы о лучшем впереди. Да так сильно, что душа, как лед в бокале с крепким виски, стала таять. Мне это безумно нравилось. В отношениях с Лидой я стал кому-то по-настоящему нужен, дорог, необходим. Я чувствовал, как без меня она грустит; замечал, как она улыбается, случайно встретившись со мной взглядом; как рада, когда я ее забираю с работы; или как она встречает меня из России каждый раз, словно у меня юбилей. Я видел, что эти отношения нужны не только мне. Лилия билась за каждый день, который мы проводили вместе. Я не переставал ею восторгаться до того момента, как вновь пришла в мою жизнь Надин. Она вылила на мой светлый холст начатой снова жизни свою жгучую густую темно бордовую краску.
Теперь Лида знала все. И принимала. Во всяком случае, именно это я увидел в ее глазах, когда она, после того откровенного разговора, не ушла. Осталась как верная жена, пусть и неофициальная. Осталась в доме, где мы с ней жили, чтобы и дальше его обустраивать. И ждать меня. Ждать, хоть она теперь точно знает, что я ее не люблю.
А память – самая мучительная вещь. В ней снова и снова я вспоминаю медовые губы Надин, и как я хмелел с их вкуса и без алкоголя; как ее шелковые белые пряди касались моего тела и разлетались в стороны; и ее бархатная кожа, которой я не мог надышаться. А какое лучезарное блаженство прокатывалось, когда пронзительный взгляд любимой женщины утопал именно в моих глазах. И пусть в отношениях с Надин у меня не было такого теплого контакта душ, как с Лидой, но воспоминания прощального поцелуя с ней сводят с ума и сейчас и без того мою утомленную душу; а все возвышенные речи о большой любви под гулкий стук заждавшегося сердца тлеют в памяти бесконечными углями.
Еще десять минут. И перед глазами та встреча в супермаркете с Надин, о которой я никак не могу забыть. Словно я эту встречу особенно выстрадал и снова стал слышать через тысячи километров, как дышит днем и сопит по ночам бордовая роскошная роза. Потревоженные струны души снова поют о любви, разучивая новый сонет.
В отношениях с Лидой много трепетных прикосновений и очаровательной привязанности друг к другу, но от буйной страсти не сводит скулы; я не бьюсь привычно головой о стены от непонимания и переживаний, от которых бывала эрекция. Наша семейная жизнь с Лидой похожа на ту бухту, о которой я грезил, но в ней нет гармонии. Спокойное море, песчаный пляж, блаженство, но не успокоение души, где смотришь на мир с разливающимся счастьем через край.
Да, пожалуй, с Лидой я перестал сжимать подушку с болью и не встречал больше с грустью множество новых рассветов; сердце не разрывалось от непонятой любви, и прошла сотня дождей, а жизнь стала окрашиваться новыми красками. Я слился дыханием с новой девушкой, стал наслаждаться ее великолепным цветком. Проснувшаяся нежность накрывала меня с головой, но абсолютно по-другому. И это я тоже не мог ей объяснить. И даже не хотел.
Любые воспоминания о розе вызывали во мне целый шквал эмоций и переворачивали идеально устроенный мир с ног на голову. Все время в мыслях я вновь оказывался спиной к Надин в супермаркете, где по руке гулял ток в тысячу ватт. И глупо говорить, что мои глаза не разгорелись тогда с новой бешенной силой, а притушенный взгляд покрылся блеском; чувства воскресились, о которых я думал только в трагической ноте; прорвался сквозь боль фонтан искренней любви и забрызгал все вокруг, не оставляя шанса убежать. Это самая настоящая проверка на любовь – время, а также пущенная искра в тлеющий костер.
Сто минут полета, и показались белые облака. Наконец они покрыли города плотной завесой. Бесконечные дали пушистого благоденствия, в котором тонули мысли каждого на борту, кто всматривался сейчас в окно иллюминатора. Лучи оранжевой зари ползли по стае небесных хлопьев. Как вдохновленный эфир облака расслаивались в невесомый туман. Они разливали повсюду свою любовь. И все мы в железной птице были сейчас ближе к звездам и могли загадывать желания, даже несмотря на то, что мы всего лишь пыль для галактики…
Мне больше не хочется обжигаться о свои же страдания тайного бреда несбывшихся желаний; не хочется больше плакать; нет желания слепнуть от нескончаемых слез потоком; задыхаться тишиной, которая угнетающе дышит в затылок, когда ты скрываешься от всех в квартире под замками, тем более, когда мысленно уже кинул в огонь все свои душевные порывы и мечты о любви. Жить хочется так, чтобы потом не было невыносимо больно от упущенных шансов вновь познать любовь самому и быть любимым. Но и разжигать чувство, которое не вспыхнуло – тоже огромное искусство. Врать себе или врать Лиде, нужно еще решить. Но то, как она смотрит, когда я рядом; то, как она обнимает меня и целует – ее глаза не врут, не выдумывают чувство, которого нет.
После того, как Лида узнала, что не она – та женщина, кто в моем сердце, она очень изменилась. И пусть после того разговора прошла всего неделя, я ее не узнавал. В ее глазах пропали шаловливость под паутиной дрожащих ресниц и игривая ветреность. И сколько бы я не убеждал ее тогда, что прошлый роман я отправил на дно, она не верила. Потому что мои глаза меня сдавали.
Только после признания Лида поняла, почему я был такой мрачный долгое время. Она теперь знала, что мимолетная встреча с Надин зажгла в моих глазах огонек. Все дни после этого она анализировала: это пламя было не по ней и уже как пару месяцев. И контрольным выстрелом в голову стало бы для нее имя розы, если бы я его снова повторил.
Образ рыжей лилии стоял перед моими глазами. И ее светло голубые глаза, ни в чем не виноватые передо мной, чтобы страдать. Но и отпустить ее я почему-то не был готов. Как хищник, вцепившийся в горло добыче, с правом первому пировать.
Лида не приревновала к Надин из-за того, что я изменил. Поверила, что этого не было. Она переживала за мои эмоции. Что по отношению к ней их почти нет, кроме приятных моментов, которые мы успели накопить, совместно проживая. Мои вновь встревоженные чувства, читаемые на лице, были для нее горестями любящей, но нелюбимой женщины, в объятиях которой я лишь лечился от прошлой больной любви.
В оставшиеся сорок пять минут полета, когда уже самолет безбрежно летел над Россией, я вспоминал наш сказочный отпуск с Лидой, где она открылась мне больше обычного. Наверное, понимая, что второго шанса может не быть.
О теплых летних днях мне еще долго будет напоминать индийский загар на теле и временные татуировки на предплечье и груди. Я еще долго буду помнить ее огненные волосы, прилипшие к моему мокрому соленому торсу и колючий песок из перемолотых ракушек, который впивался в спину, когда она заигрывала, сидя на мне; ее бирюзовые крупные бусы, красный цветок в волосах, похожий на жгучую лилию и черное бикини на идеальном теле…
________________________________________________________
Моя тень упала на нее. Взгляд впился в лицо. Она сразу открыла глаза, почувствовав это. Для нее было удовольствием начать новый день именно с моего океана в глазах, а не с Индийского. Бессонная ночь под дождем поцелуев сделала ее губы чувственнее. Они были темно алые, похожие на сплошной синяк, и расплывались томно в улыбке. Сама же Лида была словно соткана из солнечного тумана. Ее цветок был настолько ярким, что включал в себя все солнечные оттенки от багряно-жгучих до полупрозрачных. Он обжигал не меньше, чем солнце, подобно конечному яркому аккорду после секса.
Следы желания были видны в ее голубых несмелых глазах. Полусладкая дремота уже отчаливала с нашей кровати, впуская в нее страсть. И заструилось нежное тепло ее жаркого тела, когда я скинул легкое одеяло на пол. Передо мной открылось жаждущее тело Лиды: бесподобные соски и бездонный контур пупка, плавная линия бедер и робкий цветок.
Каждое утро с Лидой начиналось одинаково: она дарила мне свое сокровенное тепло, а я смаковал ее женский трепетный аромат пряной рыжей лилии, где бархат ее огненных губ знойным дыханием обжигал мою плоть; где немая эйфория блуждала с накаленным градусом страстей. Я каждый раз был восторженно пленен влажной медовой точкой ее дрожания до сумасшествия, и фонтан моей нерастраченной сполна страсти взрывал наше бесконечное утро.
Я ласкал ее до одурения, желая познать эту жаркую лилию после признания заново. Обессиленные тела после горячего постельного сражения падали без сил. Мы задыхались сексом друг с другом. Нам было всегда мало этого безумного танца. Оказалось, что первый совместный отдых после восьми месяцев отношений и горячий секс – вещи неразделимые. Все восемь дней в жарком Аравийском море Индии мы трахались как умалишенные.
Послушная солнцу, Лида не была из тех, кто безропотно промолчит при несправедливом обвинении или же не выскажет свое мнение. Она всегда знала, что она хочет, и старалась исполнять свои мечты, каждый раз подчеркивая, что из них и состоит вся жизнь. И любила она без остатка. Именно поэтому каждый ее день на море был событием. Она открывала свои чистые изящные пестрые лепестки навстречу солнечному благоденствию и отдавалась до конца, как час назад мне на скрипучей кровати. В этом и была ее любовь ко всему миру. Она искрилась жизнью и распыляла ее всюду. Лида обожала весь мир и меня в нем.
Ее большие голубые глаза, как весенняя песня, дарили мгновения счастья. В них не было скрытых помыслов и каких-то непонятных мыслей. Она вся была как хрусталь – прозрачна и невесома. Хрупка… И в этой тончайшей вазочке ее тела разливала свой аромат рыжая лилия, как знак бесконечной любви. Сомкнутые бутоны отворяли свои лепестки и несказанно длинные тычинки наполняли все вокруг этим божественным пряным ароматом. Им можно было наслаждаться долго, закрыв глаза, как вечерней молитвой.
Я хотел ее любить. Я очень хотел быть тем самым, кто оценит этот манящий сонм созвездий в ее цветке, кто через холодный плотный степенный цветок увидит тончайший великолепный стан дерзкой женщины – холодной и неприступной только снаружи. Мне очень хотелось по достоинству оценить истинный вкус ароматных духов. Но было огромное но… Я всегда помнил о том, что лилия является очень душным цветком. Она может как насладить своим ароматом, так и отравить им. И это было единственным ее изъяном. Но даже за это мне все равно было бы сложно ее упрекнуть. Она умела держать свой благородный яд в руках.
– Рустем! Посмотри, какой закат! – воскликнула она внезапно. – Наконец-то мы попали на закат! Я уже думала, мы не успеем.
– Красиво… – соглашался я уныло, сидя на белоснежном песке.
– Ну иди сюда! Чего ты там сидишь?! Посмотри, какой безмятежный океан! Море! Какие цвета! Жаль, я не взяла с собой краски. Я бы нарисовала этот вид!
– У тебя есть фотоаппарат. Сфотографируй и потом нарисуешь.
– Это совсем не то! Ты ничего не понимаешь в красоте!
– Ну да… Куда мне! Я и не претендую, – улыбался я.
Я подошел к ней сзади и крепко обнял. Песчаный пляж перед нами пеной разливал гармонию. Дуновение бархатного бриза обволакивало наши тела. Исцеляющие чары океана, как сладкая услада, дарили свой поток безмятежного счастья. Сырой песок поглощал наши ступни. А морское дыхание тонуло в разноцветной дымке заката. Это был один из самых лучших вечеров в моей жизни. Я был напоен с ног до головы лазурной лаской моря и трепетом пальчиков моей девушки. Она держала свои руки поверх моих, сцепленных между собой. В этом бесконечном вольном просторе я чувствовал тепло Лиды и тишь воды. Это была наша далеко не первая ночь рая, но самая трепетная. С каждым новым всплеском на горизонте мир открывал новую палитру. А я чувствовал сладко-соленый приторный аромат Лиды. Наслаждался ею, носом погружаясь в ее огненные длинные волосы.
А потом она танцевала свои любимые индийские танцы, которые были ее отдушиной, закутавшись в тонкие шифоновые разноцветные ткани. Необычные движения руками и постановка ног, движение головы и взгляд, брошенный украдкой. Все ее тело отдавалось, по обыкновению, сполна.
Я долгое время не знал о том, что ее страстью является Индия – знойное место с огромной культурой и традициями. Лида могла взахлеб говорить об этой необыкновенной стране и ее ценностях, нарядах, украшениях, которыми покрыты индийские женщины. В эти восемь дней Лида пыталась высказаться за все восемь месяцев отношений, а я только слушал. Каждый день отпуска был напоен новыми откровениями. Теми, о которых я не знал или предпочитал не замечать. Я увидел ее с другой стороны. С той, с которой я не хотел знать ни одну женщину, ведь особенная близость меня всегда пугала.
Она открывалась мне постепенно, подобно лилии, которая долго набирает свой цвет и обнажает бутон не сразу. Но если делает это, то ее ароматом можно наполнить десятки метров вокруг. Он затмевал любую розу. Бесспорно. Но только не мою. И мне было больно от этого не меньше, чем ей. Я даже через тысячи километров ощущал страсть своей бордовой розы и пьянел от этого. Скулы сводило от бессилия хищника перед красотой. Я был ею пленен. А все потому, что наркотиками я, видимо, прожег себе пазухи носа и рецепторы в них. Аромат лилии не глушил розу. Я тонул в самообмане. Как бы не была прекрасна эта лилия, и как бы гармонично мы не смотрелись вместе, я любил другую. Ту, что разбила мне сердце. Ту, что я должен ненавидеть. Ту, от которой: я должен лечиться, как от хронической болезни, которая беспокоит периодическими воспалениями. После которой мне необходимо побороть тяжкий недуг. Забыть слабость тела и духа, выбив страсть из обожженного сердца, хранящего любовь до истления.
Мои слезы по настрадавшейся душе без любви увидела Лида ночью. Я сидел на холодной плитке в проеме балконной двери бунгало и не мог надышаться ночью сполна, глубоко втягивая сухой воздух. Она села рядом. Молча. И тоже заплакала.
Горькая луна бессонной ночью была свидетельницей нашего разговора с Лидой, где рассыпались алмазной крошкой вечерние теплые объятия на закате. Мечты Лиды на совместное будущее таяли в этой ночи, но она не хотела сдаваться, держа в своей ладони мою ладонь и сжимая ее до боли. Она любила так же, как и я, и была в этом одинока.
Я рассказывал ей о своем чувстве и о том, как был истощен им; о ночах, где я выл в подушку, и о нежелании жить; о тех днях, где я таблетки от боли запивал водкой в надежде, что поможет; о том, как пытался утонуть в сотнях женщин; и даже о том, что это не помогало, ведь любовь все так же горела синим пламенем. Я говорил о снах в поисках большого чувства, которые все без исключения были посвящены ей; про десятки городов между мной и розой, которые ничего не меняют, которые не помогают выбраться из океана чувств. И о замерзающей душе без трепетных бордовых лепестков Надин, прикасаясь к которым, я когда-то сходил с ума. Обжигался, но молил еще. Я говорил Лиде о том, как эта больная любовь мне была противна самому до тошноты; и что я бы вырезал эту опухоль, если бы было можно. Но душа вновь и вновь на устах с ее именем, где несбыточная мечта детства трещит по швам в минорной ноте перед смертью.
Как бы не был банален до мерзости этот горький сюжет, он был таким в моей жизни. И теперь становился таким и для Лиды. Она молча слушала меня, держа за руку, прислонившись своим плечом к моему, и плакала. Не потому, что она уходит. А потому, что переживает за меня. Она давно решила за себя, что она будет со мной столько, сколько я позволю, и что будет добиваться того дня, когда я однажды не уеду. Больше никогда. Именно поэтому я мог сейчас ей все рассказать и выплакать очередную порцию боли ей в душу.
Этот разговор, по сути, стал продолжением того диалога в Берлине, когда впервые Лида отчетливо поняла, что я рядом, но не с ней. Но она все равно держала мою ладонь в своей, сжимая до боли, и шептала что любит меня, не забывая, что простужен я другим цветком. Но как бы больно не было моим пальцам от теплых и крепких тисков ее рук, я все равно не мог желанно уколоться до крови ее лепестками.
Глава III
Я созвонился с Шефом после прилета с отпуска. Его голос был требователен, по обыкновению, и очень настойчивым. Он был зол и раздосадован, но встретил меня по-отечески, крепко обняв и похлопав по спине, словно в нем бушевал синдром тоски по мне. Он без лишних слов сразу указал мне на кресло и достал бутылку коньяка. Улыбнувшись его гостеприимству, я погрузился в привычное состояние предвкушения серьезного конструктивного разговора.
– А как же вино? Я думал, что вино между нами открыло особую страницу отношений?
– Да… Вино вкусное и расслабляющее, но сегодня оно некстати, Рустем.
– Ммм. А что случилось? – почувствовав его напряжение, я сосредоточился.
– Нам предстоит с тобой серьезный разговор, – его ответ был с какими-то трагически обреченными нотами в голосе.
– Ты же знаешь, что я всегда готов к конструктиву, папа.
В его глазах видна все та же жажда жизни, что и раньше, но годы теперь отчетливее отражаются на лице и волосах. Даже сквозь пепельный естественный цвет волос пробивается не только седина, но и усталость. Кажется, что горячая кровь подостыла, охладив его пыл. Наконец все года мощно надвинулись на тело. А его взгляд, в котором я привык видеть направленный ствол пистолета в упор, как особая претензия, сменился на отсутствующий. Мне показалось, что дело было не только в том, что он скуп на проявление чувств.
Я взял бутылку в руки и разлил по бокалам. Тотчас же они были подняты вверх и выпиты до дна. В кабинете повисло немое ожидание.
– Где ты был? – спросил он с упреком.
– Отдыхал.
– Отдыхал, значит. Ну и как? Отдохнул?
– Что-то вроде того. А в чем дело?!
– Я тебя ждал! Я думал, ты приедешь еще дней десять назад!
– У меня поменялись планы.
– Ну ты ведь мог сообщить?!
– Было не до того.
– А-а… Не до того! Ну да. И не до меня, видимо.
– Что случилось??? – я повторил вопрос более требовательно.
– Я… – тяжело вздохнув, начал он. – Знаешь…, это как разочарование в жизни.
– Что случилось, Саш?
– Выслушай меня! И не перебивай меня!
Он встал со своего массивного стула и подошел к окну. Я обратил внимание, что он прихрамывает, но старается это скрыть.
– Я многое в жизни переосмыслил. Я тебя ждал очень.
– Но ведь я приехал! В конце то концов! Сколько можно?! Неделей раньше, неделей позже!
– Ну да… Приехал.
– Мм? – я развел руками в ожидании.
– Я часто был на тебя зол и сердит. Требовал от тебя слишком много. Наверное, потому… теперь и ты сердит на меня и тебе все равно. Все потому, что ты не родной сын. Родному я бы многое простил и без доказательств в преданности. Баловал бы. А с тобой… – он тяжело вздохнул вновь. – Я виноват. И потому я получаю это в ответ.
– В чем ты виноват? Я не понимаю…
– Не перебивай меня, прошу тебя! – он вновь повторил просьбу на тон выше, стоя спиной ко мне.
Я замолчал. Я увидел в этом начале разговора некое покаяние, но пока мне непонятное по смыслу. Он продолжил. И его речь была длинной и монотонной, похожая на гулкую метель февральским вечером за окном. Она бы уносила в ночь свои перлы, вторгаясь в жизнь непрошено. После нее очевидно бы наступила торжественная зимняя тишина…
Но за окном было лето. Звездная люстра медленно включалась под гнетом мрака и растворяла в себе все несказанное и секретное. Она тихонечко подслушивала наш разговор, выпуская в черноту небосклона все новые огни, как маяки свежих надежд. Без метели.
Непознанная раннее бездна недосказанных моментов в наших отношениях с отцом всплыла огромным айсбергом. Где вершина его была той частью отношений и разговоров, которые были между нами. Остальное же было скрыто от нашего понимания под толстым льдом.
В его монологе было много слов о раскаянии и об отцовской любви, которая подчас была очень сурова ко мне и в то же время ранима; что тепло ее огня не грело, и не сразу было узнано нами. Он говорил много о том разговоре за вином, когда я отвергал любые его проявления по отношению ко мне как отца; где я упрекал его в том, кем я стал, и что такого сына мало кто мечтает обрести. Моя боль, выплеснутая тогда, сильно повлияла на него. Шеф много говорил о слезах, в которых он тоже нашел отдушину в последний год. Они, как расплавленный свинец, не расслабляли, а только отягощали его душу болью за меня и мое состояние.
В его монологе были слова о потерях, о неверных решениях, о времени, которое бежит все быстрее. И много слов о семье, которую он так и не обрел, несмотря на то, что были и жена, и дочь. Потому, что не нашел в них единоверцев. Тех, кто услышит и поймет. Да ему и самому это не было нужно долгое время. И то, к чему он сейчас пришел – это пустота, окруженная деньгами.
– Как тебе объяснить всю мою боль? Я не знаю… Я все чего-то пыжился. Ради чего? Чтобы сейчас, имея миллионы, я не знал, куда их потратить и на кого? Никому не нужный…
– Позволь мне тебя перебить. Знаешь, Саш… – я встал с кресла, устремившись к его силуэту у окна. – Я не знаю, к чему этот монолог боли…
– Вот видишь, Рустем, ты даже не веришь.
– Я не сказал, что не верю. Я сказал, что я не знаю к чему. Но ты, пожалуй, прав.
– Не веришь в то, что я мог познать отцовскую любовь?!
– Сложно в это поверить. Хоть я и пытался. Но твои отношения с дочерью – они яркий тому пример. А что говорить обо мне? Мне приятно, конечно, что тебя так растрогали мои слова о моей судьбе, но этого уже не изменить.
Мы оба вросли в пол, стоя у окна. Каждый рассматривал одну и ту же улицу за стеклом со своего монастыря сознания. Каждый из нас пытался быть сейчас искренним и был. (Был ли?)
– Скажи, ты был всегда честен со мной?
– Я всегда старался тебе угодить.
– Я был излишне к тебе строг, Рустем. Был не прав во многом, но любя, – и он дотронулся до моей руки.
– К чему эти признания? – не поворачивая головы, спросил я.
– После нашего последнего откровенного разговора я думал, что что-то изменится. Я хотел, чтобы так было. Но время… Оно беспощадно. Разочарование бьет сильно. И, наверное, за дело.
– Что-то случилось? Что?! Что случилось, пока меня не было?!
– Я чувствую свою вину…
– В чем? В чем?!
– Что ты неспокоен. Что ты мучаешься.
– Хы. Вряд ли это можно назвать муками, но на неспокойствие очень даже похоже. Я бы с радостью скинул груз! Но это не шарф.
– Не шарф.
– Ты меня, помню, спрашивал о Боге… Это с этим связано? Ты стал верить в Бога как-то ближе, чем раньше? Что случилось… Я не пойму.
– Ты меня не слышишь, Рустем! Прошу тебя… Послушай меня.
– Хорошо. Давай попробуем еще раз. Я сяду. А ты начни.
И он продолжил исповедь. Точнее, начал ее заново. В ней вновь было много слов о разочаровании в целях, власти и деньгах, утерянных годах в погоне за этим и упущенное отцовство; о страхе, что осталось слишком мало времени, чтобы попытаться это исправить.
– Почему ты не хочешь мне поверить? Я ведь искренне к тебе отношусь. Люблю как сына. И прошу прощения у тебя за испытания, которым я тебя подверг.
– Зачем тебе это нужно? Для чего ты каждый раз бередишь мои болевые точки? Ты многое не знаешь! И тебе не понять!
– Расскажи мне. Пожалуйста. Я хочу знать!
– Зачем? Чтобы потом это использовать против меня?!
– Я хочу все исправить!
– Исправить? Ты же знаешь притчу о столбе и гвоздях. Даже если все гвозди вытащить после искупления каждого поступка, останутся шрамы в дереве. Ничего уже не изменить. Папа, пойми, пожалуйста! Моя боль – это моя боль, а твоя – видимо, твоя!
– Я хочу быть поддержкой тебе… – наконец вымолвил он, а потом добавил тихо. – Оставшиеся годы, если они еще у меня есть…
– Что это значит?
– Рак.
– В смысле?! Ты болен?!
– Да… Болен, Рустем. Злокачественная опухоль.
– Потому ты хромаешь?
– Ты заметил? Я старался держаться, но, как видишь.
Я был ошарашен этим заявлением. Это уже не было похоже на игры, которыми Шеф забавлялся время от времени. Он, и правда, постарел, и теперь я понимал, почему у него такой уставший, изможденный вид. В нем поселилась болезнь, и она была страшная.
– Я болен, – продолжил он. – И насколько это серьезно, ты сам понимаешь. Пока у меня есть время.
– Что конкретно. Какой рак?
– Саркома кости.
– Я знаю, что такое саркома, – подняв глаза испуганно, проговорил я. – Это быстротекущий рак, или как это правильно сказать. Годы? Ты сказал годы? Разве у тебя есть годы?!
– Паростальная саркома. Пару лет, я думаю, у меня есть…
Его серые глаза покрылись влагой. Но это не были слезы. Скорее, какой-то груз, который он скинул. Я сразу понял, что я первый, кто об этом узнал.
– Позволь мне… Прошу тебя, быть отцом. Участвовать в твоей жизни.
– Я… никогда и… не отталкивал… тебя, – я все еще был ошарашен этой новостью и не мог прийти в себя, говоря пространственно-тягуче.
– Отталкивал. И не спорь!
– Может быть, ты и прав. И что… теперь? Это как-то лечится или…
– Давай лучше выпьем?
– А тебе можно?
– Мне нужно, Рустем. Нужно!
Следующие два бокала были просто успокоением для каждого из нас.
– Я не хочу умереть как авторитет, завоевавший его силой. Я хочу быть похоронен… как отец. Сыном. Понимаешь?
– Можно вопрос?
– Да, конечно. Все что угодно, Рустем.
– Объясни мне то, чего я не понимаю. И с чего ты каждый раз съезжал. Почему…
– Алена? – перебил он.
– Алена.
– Она мне неродная дочь.
– Как это?! Погоди…
– Выслушай. Если уж ты спросил, то дай мне высказаться.
Повествование о неблагодарной натуре, которая бросала все, к чему прикасалась, началось небольшим прологом о молодости Шефа в целом: развод с первой бесплодной женой, сочетание узами со второй, которая была уже на сносях. Финальным аккордом вступления стала фраза: “Пришлось удочерить эту”. Ту, которую, по его словам, интересовали только деньги, без покрытия благодарностью.
Сам же рассказ начался с кривляния лица и сжимания губ. Уже по этим невербальным признакам я понял суть, без разжевывания деталей. Но послушать было довольно-таки интересно. Чем дольше он говорил, тем я сильнее узнавал по его описаниям свою бывшую девушку.
Неуправляемая и качественно неблагодарная Алена после совершеннолетия вошла в полный раж, буквально объявив цену на возможность общения с ней. Шефу же, помимо этого, досталась фраза, сказанная со злобой в голосе, но с некоторым шармом, что он ей вообще не отец, чтобы что-то просить и уж тем более требовать, но деньги она от него получать очень рада.
Оказалось, что его отношение к Алене и равнодушие к ее жизни были банальной обидой отца, который вкладывал в нее все то, что не получил сам. Она отвернулась от него первая, когда в ответ на его единственную просьбу, что-то грубо прошипела. Тогда он и стал к ней относиться как к дешевке. Той самой шлюхе, каких у нас было сотни в начале двухтысячных годов – тот первый криминальный бизнес, на котором поднимался Шеф и его авторитет. Он стал видеть в ней продажную шкуру за ее поведение и алчность. Тогда, растоптав отцовскую любовь и привязанность, она стала одной из тех, кем и торговали мы на улицах города. Мысленно. Конечно, ее тела на панели не было.
Он давал ей деньги, содержал ее как и раньше, но только теперь это было сотрудничество. И одно из них было как раз по мою душу, когда она с баулами приехала ко мне, чтобы я любил ее. Ведь уже тогда, судя с его слов, он проникся ко мне родительскими чувствами, потому что знал, что я вырос без отцовского внимания, но человеком очень преданным и, самое главное, – благодарным. Он любил эти качества, как никакие другие. И потому воздавал за них как следует: лечил меня, поучал, помогал.
Непреложное дерзновение ушло в прошлое, как и все мало-мальские родительские чувства к бывшей. Он раньше срока освободил ее от оков быть дочерью Шефа, которая должна смиренно склонять голову в его присутствии, укротить свою бездарную душу и, стиснув зубы, обязана нести крест пожизненного должника за все великие небесные манны, упавшие ей на голову, как крупицы счастья, которые, к слову, давались дорогой ценой.
Алене повезло больше, чем мне, ведь ей не нужно было выклянчивать снисхождение у того, кто выставляет свой жестокий и жесткий отцовский нрав напоказ, обличая строгим взором всю ее подноготную. Ей не нужно было долгие дни, месяцы и годы повторять неустанно слова благодарности за наполненную смыслом жизнь. Заигравшийся в отца Шеф с предсказуемым итогом рубил с плеча все отношения между ним и дочерью. Сбылись девичьи сны – больше от нее ничего не ждали. Она стала бренным ничем… Вслед за своей матерью.
В отличие от меня. Который из года в год, пусть и по своей воле, склоняет голову к полу, как от податливого ветра послушно гнущаяся березка, кланяясь за особый дар, кинутый с того же барского плеча, – быть сыном.
– Ты сопротивлялся. Не шел на контакт. Я уже давно видел в тебе того человека, которого люблю. Люблю как сына. Мне не хватало многие годы этого чувства. Знаешь, не возводить в ранг святости твое имя, а просто любить. Заботится по-отечески. Участвовать в твоей жизни. Но ты брыкался как ретивый необъезженный конь. Почему? Неужели ты не чувствовал, что я тянусь к тебе?
– Откровенность за откровенность. Да, папа? Доверие на доверие. Хорошо… Я скажу тебе. Конечно, я видел в тебе могучего крутого мужика. Мне шестнадцать лет. Я еще ничего не видел и не понимал в жизни. А тут серьезный человек в дорогом костюме предлагает работу. Конечно, я влюбился всем сердцем в эту жизнь! В эту показуху. Хлопал глазами как маленький мальчик на человека, который был мне примером. Я искренне желал себе такого отца. Я мечтал о таком отце, как ты. И, тем более, повышенное внимание после армии было мне нектаром по венам… Но потом ты пустил яд. То…, от чего я не могу отмыть душу. Понимаешь?
– О чем ты? – испуганно спросил Шеф, насупив брови.
– Помнишь женщину… Которую надо было убрать.
– Не уверен, что помню.
– Ну как же? Как можно забыть о том, кого приговорил?
– Я, честно, не понимаю о ком ты!
– Ее звали Марта.
– А-а…
– Вспомнил?
– Я смотрел по новостям. В тюрьме. Кхм. Так значит – это ты. Но приказ не мой!
– Хы. В любом случае, это стало для меня отсчетом конца. Это было для меня вдвойне тяжелым. Потому что я тогда уже верил в то, что я тебе больше, чем личный убийца. Я чувствовал… как важен и дорог. Эта работа все перечеркнула.
– Почему ты не сказал? Не спросил?!
– А что, палач может сетовать на судьбу? Как ты сам считаешь?
– Потому что это женщина… Да? – спросил он приглушенным тоном, тяжело вздохнув.
– Женщина… Да.
– Я не отдавал такой приказ! Поверь мне.
– Снова верить… Вера… Вера… Доверие. Сколько же ты пичкал в меня этой пропаганды! – я взрывался.
– Все это теперь не важно. Ты веришь мне?
– Снова верить?!
– Получается так.
Он налил снова. Но, выпивая уже не в первый раз, мы не пьянели. Весь алкоголь улетучивался от звенящих обид в каждом из нас. И после оголения напряженных проводов горечи, становилось неподдельно проще. Духовная близость ползла по нам все больше. Слияние душ в тандем сына и отца…
И очередной виток разговора о будущем. О семье, в которую он меня приглашал теперь официально – быть мне поддержкой в моем пути ближайшие годы с разделением всех бед, потерь, успехов и счастья. Он говорил о том, что дикие страсти криминала надоели ему и были по горло уже давно. Что он отступал от этой грязи решительнее. Правда, преподносил это как-то непонятно.
– Я уехал тогда в Москву не для того, чтобы стать авторитетом выше уровня. Наоборот, я хотел оставить город, отдав его Пегову.
– Неожиданно…
– Да. Позиции сдавать очень сложно, Рустем. Особенно, когда ты в меня не верил. Я был окружен шестерками! Страх и мне ведом. И боялся, что ты мне не поверишь. И та ситуация с тюрьмой тому доказательство. Все сложно. Сложнее, чем можно объяснить.
– Объяснить можно что угодно!
– На все нужно время.
– У нас есть пару лет?
– Думаю, да…
– Но ведь сложно вернуть доверие, папа.
– Доверие? Что ты привязался к этому слову?! Давай теперь использовать другое? Вера… Как тебе слово вера?
– Вера. Надежда. Любовь.
– Именно так. Без доверия и без кредитов на это. Что скажешь, Рустем?
– Мне нравится. Нравится слово вера. И сегодня было сказано много слов о вере. Оно приближает к Богу. Да?
– Приближает к Богу смерть. Ты же лучше меня знаешь, – сказал он с горечью в голосе.
– Ну что ты! У тебя еще есть время. Важно, что ты понял это. Осознал.
– Простишь ли ты меня?
– Прощу ли я… За что простить?
– За ту жизнь, на которую я тебя обрек.
– Я тебе уже отвечал. Это был мой выбор. Мой! И не бери этот груз на себя. А обиды… У кого их нет?
– Да. Давай попробуем все исправить вместе? Что скажешь, сынок?
– Давай. А что нужно для этого?
– Как в лодке. Два весла. Надо два весла, чтобы лодка плыла.
– Я понимаю. Понимаю метафору. Хороший пример. Я готов. Тем более семья – это всегда большой труд.
– Семья всегда начинается с детей. Моя семья началась с тебя.
– Погоди… Получается, у тебя нет родных детей?
– Получается так, сынок. Получается так.
– И что теперь?
– Я бы хотел, чтобы ты переехал в Москву окончательно. Чтобы мы жили вместе. Дом большой – места всем хватит. Что ты скажешь на это?
– Я не знаю.
– Только долго не думай. А то времени осталось мало, – он говорил с улыбкой. – У тебя есть девушка. Привози ее. Познакомь со мной.
– Ты уверен, что хочешь этого? – в голосе были ноты сомнения и явные.
– Рустем, у меня было много времени подумать и осознать. Всех денег не заработать, всех женщин не приласкать, всю власть не положить себе на плечи. А семья… Тепло. Мужчина без семьи – это не мужчина. Я не хочу умереть без семьи! Да и с женой мы давно не близки…
Было над чем подумать в этом разговоре. Я смог ответить себе на многие непонятные мне вопросы, увидел настоящее лицо Шефа, скрытое за леденящим взглядом невозмутимого авторитета. И он был сейчас, как мне показалось, самим собой. И в этом и была вся его сила. Как глоток свежей воды без мути. А все остальные рассуждения были постными. Смысла в них особенного не было. Была только большая разочарованность в жизни и нерастраченная любовь на детей, которых не было.
– Но это еще не весь разговор, Рустем.
– Что все-таки случилось?!
– Случилось… Василий Пегов знает о том, что я медленно ухожу с криминального мира и отдаю свое место преемнику. И кто он будет… отчасти решать мне.
– Он всегда метил. Ему бы пошло. Только боюсь, что мы тогда…
– Погоди с рассуждениями. Я расскажу. Он понимает, что все мое состояние и авторитет отойдет тому, кто мне близок. И кто это… ты осознаешь?
– Примерно могу догадаться. Но мне ничего этого не надо! Мне это чуждо. Я никогда не хотел власти! Криминала сверх того говна, в котором я был. Пожалуйста… избавь меня от этого!
– Уже не могу, Рустем!
– Почему?!
– Василий беспокоится не за власть. Ее он может получить и другим путем. Кстати, он так и начал. Он нашел поддержку в одном криминальном авторитете.
– Я понимаю о ком ты. Кто ж не знает его. И что дальше? Ну пусть правит, раз ему трон нужен. За что ты переживаешь?
– Рустем! Очнись! Василий хочет денег! Тех денег, что стоит моя империя! Если ее можно так назвать. Эти деньги, которые сделают его могущество тотальным.
– Господи! Вы что с ним оба пересмотрели одну коллекцию сицилийских фильмов про крестных отцов и итальянскую мафию? У вас что, головы посносило?!
– Успокойся! Сядь! Выслушай!!! Это все не шутки! – сменив тон на грозный, прокричал он.
Я сел. Я понял, что он о бизнесе. Здесь не было уже понятия сын и отец. Тут существовали партнеры. Скорее, даже коалиция общих интересов.
– Извини за тон. Но ты не слушаешь! Пегов хочет денег, и он желает их получить любым путем. Он знает, что я уже не тот, что я сдаю позиции и очень активно. Он получил поддержку от этого авторитета и, видимо, предложил ему большой кусок. Ему нужен ты.
– Я-я? Для чего? Штатный убийца?
– Штатный убийца у него уже есть давно. Лысый такой. Хотя, и ты сейчас лысым стал. Ну… Ты, наверное, и его знаешь. Здесь не в этом вопрос, – и он замолчал, словно переводил дух. – Он похитил твою дочку. И требует тебя. Чтобы ты пришел в обмен на жизнь дочери.
– В смысле, украл? Анэт?
– Да.
– Моя жизнь против жизни ребенка?
– Да.
– Ты шутишь?!
– Когда я шутил? Нет, я не шучу.
– Ничего не понимаю.
– А ты и не пытаешься! У тебя отпуск… бабы… Все как всегда! Я тебя ждал. Я чувствовал, что что-то может произойти. Надо было решать все это раньше.
– И что все это значит?
Мое лицо покрылось недоумением. Кажется, я, и правда, не мог втянуться в конструктив.
– Что твоя дочь заложник.
– Заложник?
– Заложник в прямом и переносном смысле. Заложник – как насильственно удерживаемая девочка и как заложник положения, что она – твоя дочь. Твое слабое место.
Я опустил голову в пол, опершись руками о колени. Я не верил своим ушам. Не знал, что можно так низко пасть, чтобы задействовать в своих играх маленькую девочку, которой нет и года.
– Ты должен отказаться, – резко продолжил папа.
– Что ты имеешь в виду?!
– Ты должен ответить ему отказом. Что не придешь.
– Он же убьет ребенка! – глаза мои округлились.
– Убьет. Но у тебя еще будут дети. А ты… один. И ты нужен, чтобы защитить свою семью!
– Ты что несешь, па-па???
– Послушай меня!
– Это у тебя нет детей! – перебивал я в горячке. – Тебе все равно! Ты готов любого под нож, но у меня дочка. Моя дочка!!! Родная, – я бил себя ладонью по груди. – Как ты можешь такое говорить?!
– Выслушай меня. А потом примешь решение.
– Ты в своем уме???
– Я понимаю твои эмоции. Но и ты знаешь, что я прав. И не надо передо мной разыгрывать сейчас этот спектакль заботливого и любящего отца! Ты даже не появляешься у дочери! Тебе все равно на нее! Будем честны. И здесь дело не в ребенке, как таковом.
– Если я не появляюсь, это не значит, что я готов на убой слать своего ребенка!
– Выслушай!!! И прими решение!!! – Шеф вновь повысил тон. – Выслушай! Как своего начальника! Как отца! Как друга! И прими решение как мужчина! Сам!
– Я слушаю.
Я, и правда, решил его выслушать, отключив на время эмоции. Мне было интересно, какие доводы он может вылить на меня, что я смогу с ним согласиться. И действительно, слово вера как никогда больше подходило, нежели доверие. Ведь я должен был поверить на слово, что так сделать правильнее. Услышать от него много доводов относительно того решения, которое, по его словам, сделаю именно я. Ну, конечно… Ведь он не привык марать руки сам.
– У тебя не будет неправильного выбора, Рустем. У тебя будет! Твой! Личный! Выбор! Ты прекрасно понимаешь, что это шантаж. И на него вестись нельзя. Да, это ребенок! Я тоже не изверг, но иначе нельзя. Просто нельзя! Понимаешь, ответственность. Приползешь – и все кончится. И твоя жизнь, и твоя вечная борьба будут ничтожны в этой игре Пегова. Он играет на твоей чести и достоинстве настоящего мужчины. Ищет слабые стороны.
– Дальше.
– Ты должен выйти из кабинета. Прямо сейчас! Там Алена, – и он выдохнул. – Она ждала тебя. Она приехала ко мне еще вчера. Ей звонят и ее терроризируют шантажом, чтобы она давила на тебя… этими слезами и истериками материнскими. Ну ты понимаешь… Ты выйдешь и скажешь, что у тебя больше нет дочери! И она все поймет… Все поймет.
– Дальше!
– Кхм. После этого ты уедешь. Сразу же. Езжай туда, где тебе будет безопасно. Не говори никому куда и зачем. И… Ты должен убить этого авторитета.
– Я никому ничего не должен!
– Ты должен показать Васе – что ты стоишь и что стою я. Семья, как я уже говорил, это лодка с двумя веслами. Ты должен взять на себя ответственность этого решения!
– Ну да… Красиво ты подвел. Но, если и убивать, то мочить надо Васю, а не кого-то.
– Нет! Ты не можешь убить его! Иначе ополчатся те, кому он уже пообещал, кому он уже должен. Кому станем должны мы! Должен умереть именно авторитет.
– Как у вас все сложно! – злился я все больше. – Но кто-то говорил мне, что работы нынче уже не будет!?
– И я так думал…
– Я давно вне этого!
– Что ты ноешь!!! Кому ты рассказываешь? Бывших не бывает! Твои руки все помнят!
– Бывших не бывает. И это тоже красиво сказано.
– Да. Красиво и точно. Но сейчас ты должен отбросить все свои сомнения, все привязанности и включить голову. Этот выбор – большая цена. Я понимаю, Рустем. Но ты должен!
– Должен…
Я молчал и слушал. Еще минут десять шел этот монолог. Тон Шефа был уже другим. В нем был только конструктив. И, как всегда, он был прав. Я это понимал, но сердце разрывалось. Я не мог себе такого и представить. Но в этой игре Васи были четкие сценарии быстрого моего приезда. И он ждал, что во мне взыграет прежде всего отцовский инстинкт. Я молчал и думал. Я не знал, о чем именно.
Наверное, я уже просто устал играть в этих криминальных играх, где я лишь разменная монета. Но другого варианта не было. Сомнения меня одолевали и жгли нутро. Я понимал, что, скорее всего, это только начало. И мне придется волей-неволей ввязываться в очередной виток этого хаоса раздела власти и денег.
Я знал, что Василий опасный враг, потому что подонки всегда очень умны и живучи. Дружба бы между нами могла быть бессмертной, но вражда явно вела к смерти одного из нас. И сейчас чаша весов была на его стороне. Эту вражду очень сложно укротить словами, потому он перешел в активные действия и за спиной. Я не был ему конкурентом никогда, но был костью в горле.
Священные книги всегда говорят о том, что нужно почитать родителей как никого и никогда, исключив Бога. И ни слова о том, что нужно родителям почитать своих детей. Наверное, это правильно. Отцу всегда виднее, как жить сыну или поступить.
– Я тебя понял, па-па, – силуэт мой встал, а взгляд устремился с принятым решением прямо в глаза Шефу. – Это будет мой тебе подарок на юбилей. На твое шестидесятилетие!
Я стремительно пошел к выходу из кабинета, сменив маску на лице автоматически, поселив равнодушие и леденящий холод в глаза, а душа стенала на выжженной совести, как старая пропитая шлюха. Запущенный бумеранг мне возвращался с оплатой по неподъемному счету. И я его принимал.
После выпаленного решения Алене и взгляда, брошенного в глубину своей черной души, я, и правда, стал забывать, что у меня есть дочь. Мгновенно и бесповоротно. Так требовала ситуация.
Истерика Алены перешла в вой, когда я быстрым шагом удалялся от нее все дальше. Слова ненависти в нервных конвульсиях звучали в порыве отчаяния. Она задыхалась от боли. А я не мог ослушаться отца. Я не имел права.
________________________________________________________
В летней крытой беседке я ждал человека, который должен был мне дать максимум информации из того минимума, который можно было нарыть; обрисовать четкую картину моих действий и поведения на ближайшее время. Погрузившись в свои мысли, я и не заметил, как Петр подошел. Он смотрел на меня по старой традиции строго, но кажется, что в этом взгляде было и некое сочувствие. Какое-то сострадание моей доле, но не жалость. Скорее, соболезнование все тому же понятию, что бывших убийц не бывает. И уж кому-кому, как не ему об этом было известно намного больше, даже чем мне.
– Петр?
– Удивлен?
– Еще бы… Ты все-таки решился принять предложение? А силовики?
– А что тебя больше удивляет?
– Даже не знаю. Льстит.
– Льстит?
– Ну а как же… Заказ прямо оттуда? – шутил я, подняв указательный палец вверх.
– Смотрю, тебе весело.
– Ну, а если серьезно?
– А если серьезно, то надо работать, Рустем.
– Сложно работать, не понимая всего до конца.
– А ты мне доверься.
Я на это мог лишь накинуть на себя вуаль наивности, сделав вид, что не вижу подвохов. Но мне это было странным. Петром не было ни слова сказано о том, что я делаю что-то не то, как будто это было что-то очень простое и банальное. Петр объяснял мне спокойно каждый мой шаг. Излагал много нюансов относительно этого убийства. А я все так же смотрел на него с сомнением в крови. А в голове крутилось слово “доверься”.
– Какое расстояние?
– Метров пятьдесят.
– Не годится.
– Почему-у?
Но я не отвечал на вопросы.
– Сократить расстояние?
– Да. Возможно?
– Думаю, есть варианты. Только не понимаю почему.
– Чтобы наверняка.
– Наверняка… – повторил он. – Любопытно!
– Я бы хотел сам выбрать, когда отработать цель.
– Я думал облегчить тебе задачу.
– Думать буду я. Работать мне. Я привык все делать сам.
– Хорошо-хорошо. Я думал посоветовать…
– Не надо. В таком деле советы надо давать осторожно.
За зашторенными окнами крытой беседки бушевало летнее ненастье. Вонючая июльская жара прибивалась к земле, будто жалась от тени туч, яростно ползущих на город. Облака давно копили влагу, чтобы излиться дождем как раз под пестро-раскрашенный закат, обложенный тучами. И листва как-то особенно волновалась за окном под волчьи завывания ветра. В опустелом вечере с гулом обрушивалось небо, раскрашивая все вокруг в немую черную бездну. Без звезд. Без луны. Только глухая ночь. И протяжно где-то совсем рядом стонет надломленная ель, словно ее сильно скрутило, и она блюет на эту непогоду.
Что-то похожее творилось и у меня в душе. И лишь горящий вспотевший фонарь за окном примерно понимал, что именно. Его точно так же накрывало с головой сырым туманом.
– Что тебе нужно еще?
– Знать сроки.
– День. Дни…
– Скажи…
– Не я решаю.
– Я понимаю. Но для чего все это? Ты мне можешь объяснить? Простым языком. Зачем все это???
– Я думаю, что ты знаешь ответ на этот вопрос и без моих рассуждений.
– А если нет?
– Вот лучше посмотри оружие. Чем планируешь отработать? Хотя… Я знаю, что ты выберешь, – странная улыбка нарисовалась на лице Петра.
– Откуда ты можешь это знать?
– Работа такая.
– Ну да. Работа. И у всех она своя?
– Да, Рустем. У всех своя работа. Каждый делает то, что умеет.
– Ты мне еще скажи про то, что бывших не бывает!!! – со злостью прорычал я, огрызаясь.
– А нужно? – его брови поднялись.
– Хы! Н-нет!!!
– И я так думаю.
Глава IV
Я спал крепко, но в ушах звенели колкие слова ненависти Алены. Я слышал их снова и снова. Это озвученное решение стало для меня уже второй изменой самому себе.
Сегодня я вспоминал Марту. Ту женщину, которая упала первым тяжелым камнем на дно колодца моей темной сущности. Она стала первой настоящей изменой самому себе. Вызовом. Дуэлью. Эту грань я перешел осознанно. Мне пришлось изменить себе, чтобы не разрушить свой созданный образ, чтобы не предать конечную цель.
В тот день я быстрым шагом направился в машину и сразу рванул с места загород. Туда, где я обычно и готовился к работе. В дом, о котором ни одна душа не знала на тот момент. Я кричал на весь салон автомобиля и бил руками о руль. Я был немного пьян, но дорогу видел отчетливо. Наверное, я быстрее трезвел, когда злился, потому что приехал к нужному месту без признаков алкогольного опьянения. Ну или мне так казалось. Я бросил машину при въезде в поселок и пошел пешком, зажав яростно в правой ладони очередной том Лермонтова. И делал я так всегда. Но в тот раз ноги меня не слушались, хотя и вели по верному маршруту на автопилоте.
Меня встретил мой любимый диван: массивный и очень тяжелый, обтянутый велюром темно-коричневого цвета. Когда я лег на него – я полностью в нем растворился, как и моя ярость, которая вопила во весь голос о форменным ублюдстве поручить это дело мне. А взгляд мой ужесточено пилил окна, на которых намертво были вбиты решетки, словно я зашел в камеру для приговоренных.
Первый день тогда я просто спал. Пытался не думать. Но время шло. Часы таяли. А потом и дни. А решиться на убийство я так и не мог. И во мне не играла совесть или убежденность в том, что мотива недостаточно. Я просто не мог. Хотя правильнее будет сказать, что убийство без мотива – самое хладнокровное. Когда тебя не касается боль от вынужденной мести или желания праведного суда; когда тебе неизвестно, кто оплачет этого человека и похоронит, и есть ли такие вообще. В каждом человеке, даже в самом гнусном, даже в таком, как я, всегда есть что-то личное. То, что способно дрогнуть и остановить в последнюю секунду перед прыжком в бездну. Тогда и начинается ломка. Сражение двух половинок одного тебя. И чувство долга выигрывает.
– Почему? – вопрос самому себе, зверю.
– А потому, что долг платежом страшен! – ответ самому себе, человеку.
Как много в слове “женщина” красоты и особенного восприятия. Свежее вдохновение и прекрасное возрождение весной после грустной зимы. Первые цветы сквозь тонкий снег. Капли росы ранним утром после густого холодного тумана на лепестках цветов. Легкий полет бабочки и дуновение ветерка от ее крылышек.
Сколько раз я был лишен кислорода, когда оказывался наедине с женщиной, которую хочу? Сколько раз любая из них могла сокрушить во мне сильное начало и сделать меня трогательным по отношению к слабостям и хрупкости, поразить меня? Сколько из них хотели доверить свою красоту и свое сердце мне, не боясь? Сколько могло быть несказанных слов и не проигранных чувств в их сознании? Сколько было молчания во взгляде, когда я отвергал попытки продолжить отношения, оставаясь верным своему одиночеству?
Я помню каждую…
С невероятным влечением к женской интимной красоте меня всего разъедало как кислотой. Хотелось с сумасшедшей страстью отдаваться в сексе с каждой из женщин. А порой мне нужно было просто увидеть ее цветок, не прикасаясь к плотским утехам. Меня накрывали насыщенные чувства чего-то таинственного и прекрасного. Многогранное терзание о чудесном.
Марта была такой женщиной, которая сочетала в себе оба понятия: недоступная для всех и раскованная для меня. С ней я познакомился в одном из ресторанов, когда был еще совсем молод. Она была взрослой успешной женщиной, а я просто слащавым парнем, который легко окутался строгими манерами. Она хотела меня, а я все время желал просто потрахаться. Каждая наша сексуальная встреча заканчивалась тем, что она нежно кусала меня за подбородок и говорила, что любит меня, но как-то иначе чем бывшего мужа. В ее откровениях была фраза, что я – первый мужчина в ее жизни, которого она захотела ласкать везде.
Она хотела от меня намного больше, чем я мог дать, чем я хотел дать. Именно поэтому мы не виделись уже года четыре. Но вышло так, что она добилась своего. Я стал не только человеком, который ее трахал…
________________________________________________________
Машина мчала нас вперед по безразличной трассе. За рулем была она. Ничего не подозревая, Марта безумно радовалась мне и нашей встрече. А я смотрел в окно. В авто висела гробовая убаюкивающая тишина. Было слышно только ревущий мотор, звуки улиц через толщею маневров машины, сильные порывы ветра, промозглый шум трассы и шуршание шин.
И тогда я попросил закурить.
– Ты же бросал. Снова закурил?
– Не получается. Каждый раз бросаю и начинаю.
– Как ты поживаешь? Я искала тебя как-то, но не смогла найти. Никто не знал где ты. Ты уезжал?
– Что-то вроде того…
С последней нашей встречи Марта кардинально сменила прическу. Теперь ее голову украшало грациозное строгое карэ золотого цвета. Гладкая кожа на лице кричала о том, что она наконец последовала моим советам начать ходить к косметологу: слишком ровная, лишенная изъянов. Но ей это даже шло. Это прибавляло еще более уверенную женскую строгость и особенную сексуальность. Во взгляде зеленых глаз без стеснения горели огоньки желания жизни.
Пышная, изящная астра отцветала в машине – королева осеннего цветника. Запах терпкого мускуса отдавал максимальный концентрат своей плоти. Она погибала раньше срока.
Я всегда помнил ее как белую пушистую астру, но в тот раз она была кремового цвета. Я это связывал с увяданием цветка. Именно в период смерти он меняет очертания, отдавая буквально всего себя этому миру, уходя в другой, – свой лучший аромат, цвет.
Через полчаса мы были на месте. Она припарковалась, убрала ремень безопасности и уставилась на меня. А я все так же не отрывал глаз от бокового окна.
– Ты так и будешь смотреть в окно? И молчать? Или ты вспоминаешь, как мы здесь целовались в последнюю нашу встречу четыре года назад? Я все помню, Рустем, что у нас с тобой было… Все-все!
– Я тоже все помню. Прости меня, – произнес я тихо и закрыл глаза.
Я ощущал, как покрываюсь испариной. Пот проступал на лице и тут же высыхал, как в ядерно-жаркий полдень. А боль в груди таинственными шагами подкрадывалась ко мне. Еще немного, и я мог бы изменить решение. Рука бы дрогнула.
– За что, мой милый мальчик?
– За все…
– Ты же знаешь, я давно простила. Да и никогда я не была на тебя зла. Ты молодой мужчина, тебе нужна молодая женщина. Я благодарна, что ты был в моей жизни. Благодарна, что ты подарил время с тобой, что перевернул мою жизнь с ног на голову… Видишь, я старалась, – она положила на мое колено руку, а ждущий взгляд направила на мое лицо. – Ну почему же ты молчишь? Ты стал еще красивее, возмужал. Тебе очень идет недельная щетина. Любая женщина просто голову потеряет, если ты на нее обратишь внимание… Так же, как и я, в свое время, – она тяжело вздохнула. – Почему ты меня позвал сюда?
Я полез в глубь спортивной куртки и достал пистолет с глушителем. Я положил его себе на колени, не отпуская с курка палец. Она резко замолчала и застыла. Я чувствовал, что она только и смотрит на холодную сталь. В ее голове проносились сотни мыслей, но до конца она ничего не понимала. И я молчал. Опустив голову вниз, сидел склоненный и жалкий. Меня обуревали гнилые чувства собственной неполноценности, но дороги назад теперь уже точно не было.
– Сегодня… Ты… Моя… Работа.
– Что это значит? А-а… А? Что? Убийство? Разве такое возможно? – Марта задавала много вопросов с ужасом в голосе.
В ее голове шел тяжелый мыслительный процесс, губы дергались, а глаза часто моргали. Сто мыслей и ни одной нужной. Только вопросы. Хотя и в них не было надобности. Они ничего бы не изменили.
– Так ты… Как же я не догадалась? Ты слишком красив для хороших дел… А если? А если я заплачу б-больше? Ведь… Ведь у меня ес-сть деньги-и. Мног-го-о. С-скольк-ко-о?
Марта пыталась спастись как могла, выплескивая из себя слова с дрожанием букв. Но я точно знал, что обратного пути нет. И уже давно. А цена жизни, к ее сожалению, не решалась в количестве денег, потому что я за это убийство не получил и рубля.
Я молчал. Не отвечал на вопрос. Потому, что, как и она, не знал, сколько стоит бесценная человеческая жизнь, на практике которая цены никакой не представляет. И Марта видела мое холодное равнодушие, отчего тяжело и глубоко дышала.
– Тогда делай что должен, – произнесла она с сожалением и прикоснулась к моему лицу рукой.
Следующие пять минут моей жизни, так же как и ее, были странными, непонятными. Марта гладила меня по щеке, шее, голове дрожащей рукой. Ее прикосновения были нежные и трогательные. Такие, которые можно сравнить с касанием к самой душе, кою нельзя ранить. Горячие теплые ладони, как ласковый поток по замерзшим венам с легким ожогом. Ощущение жжения, как от ласкового солнца на небольшом морозе, которое коснулось с усердием лица. Тонкая нервная дрожь, как от ожога медузы, от которого замираешь чуть дыша, боясь снова пошевелиться в ее владениях неаккуратно. Легкие прикосновения горящим углем, исправляя все погрешности клокочущего дня, лишая боли и даря ее.
– А кто?
– Я не всегда знаю заказчика, Марта, – я врал.
– А помнишь, как мы танцевали на той свадьбе в ресторане? – откинувшись в кресле, она запрокинула голову.
– Помню…
– Помнишь, как я сошла с ума от твоих пряных губ?
– Хы… Помню.
– И как ты меня успокаивал, когда я не получила важный тендер. Я была так счастлива, что ты был рядом тогда. Ты самый лучший из мужчин…
Закрыв глаза и сморщив лоб от мерзости этой ситуации, я не мог надышаться кислородом, который был тогда в той машине. Он будто протух вместе с нами. Разговор двух конченных: скорое мертвое тело и давно прогнившая душа.
Она говорила сквозь слезы о том, как была навязчива в отношениях со мной и как безмерно любила. Просила за это прощения. Вздохи сожаления покрывали любое слово, сказанное ею.
– Давай выйдем?
– Хор-рошо, как ск-кажешь.
Я помог ей выйти, потому что ее ноги совсем не слушались, так же, как и мои меня. Мы друг друга буквально поддерживали. Земля уходила из-под ног. У нее – по своим причинам, у меня – по своим.
Я встал перед ней на колени и обнял. Но я не изливал душу, прикоснувшись головой прямо к ее сердцу. Слыша его бешеный стук, я не читал мысленно покаяльнических молитв и не просил у него прощения. Я не сокрушался и не рыдал всем нутром о пробитом часе и долгах, которые обязан выплачивать год от года как добровольный раб глупых прошлых целей и ничего не стоящих в настоящем. Преклонив голову перед роскошным цветком на пороге погибели, я слушал последние сердечные ноты осыпающегося осеннего чуда.
Марта, как заботливая мама, гладила меня по голове и успокаивала, говоря пространственным голосом банальности о рае и смысле жизни. Каждое движение ее тонких пальцев тревожило мое сердце, увеличивая гулко количество стуков в минуту. Она касалась почти незаметно, но так ощутимо каждым волоском. Мою голову покрывали сотни тончайших астровых листов, и это будоражило меня еще сильнее. Через слабый аромат лепестков была слышна натянутая улыбка Марты с застывшими слезами в глазах.
Так мы и простояли несколько минут: она водила руками по моей голове и вспоминала наши безумные свидания, а я терял себя. Марта говорила мне, что ни о чем не жалеет. А моя душа рвалась между чувством долга и болью. Я пресмыкался перед ними. И впервые пальцы дрожали на спусковом крючке.
А когда вдалеке тоскливо зазвучали колокола, как сигнал к действию, я встал с колен и увидел в ее глазах укор. Это наполняло сцену предстоящего убийства большим накалом и чувствами, которых не было ранее.
Сильный неуемный ветер все не успокаивался. Он рвал Марту на части в разные стороны. Она еле-еле справлялась с его толчками, немного пошатываясь у обрыва реки. Но его щенячьей жалости ей вовсе не было нужно, потому она все сильнее куталась в тонкий серый кардиган и горделиво поднимала голову навстречу бушующей непогоде. Волосы ее вздымались вверх, скитаясь в просторах воздуха, как беспризорники. А потом вновь падали грубо на плечи. Она даже смерть ждала красиво – взъерошенная, но податливо смотрящая вдаль со странной улыбкой на ровном, немного неестественном для ее возраста гладком лице.
Сказав, чтобы я не медлил, она повернулась ко мне спиной, разрезав надгробную, застывшую между нами тишину странным звуком. С силой сжатые губы, слегка набухшие от покусываний, как от желания любить, со звуком поцеловали ветер. Ей хотелось в эти секунды быть обласканной хотя бы им. Эта туманная близость пьянила, отчего тело ее еще сильнее знобило в податливом ветряном хаосе, проверяющем на совесть силу духа. Целоваться в запой в последние минуты жизни казалось необыкновенным моментом, вследствие чего истомой накрывало объятое пламенем сердце.
И все закончилось. Ее больше не было. Я тоже умер прежний. Работа была сделала. Мои душевные терзания остались во мне. Крики души топились в литрах алкоголя и лошадиных дозах кокаина, как и стоны жалости к себе, которые угасали с протяжного воя до тихого одиночества: бесконечного и мертвого.
Я все время думал о ее словах в машине, где она признавалась мне в чувствах и спрашивала, есть ли что-то после смерти. А знал ли я ответ на этот вопрос сам? Я сидел и как трус молчал. Молчал от своей ничтожности и слабости. И еще потому, что не знал ответа на этот вопрос.
В тот вечер я добрался до своей машины на попутке. Поехал в деревню. Туда, где провел свои двенадцать лет жизни. Я хотел побыть наедине с собой у того дерева в поле, где я сидел все свое детство. Глупо было искать себе оправдания или покой, но именно успокоения я хотел больше всего. Я знал, что Марта меня простила, но смог ли я сам себя простить? И был ли у меня выбор? Конечно, был. Выбор всегда есть. Освободив ее, я себя сковал навечно мучиться этим поступком. Стер ее из этой жизни и стер себя. Я сделал выбор. И должен был теперь жить с ним…
А сейчас? Как бы Шеф не говорил – выбор всегда делается в пользу меньшего. Но что в данной ситуации меньшее: моя жизнь или жизнь ребенка? Как справедливо заметил отец, семья – это всегда весла, где каждый помогает другому. Я понимаю, что он подводил меня к правильному решению долгим словоблудием о семье и ценностях, которыми я дорожу, прежде, чем озвучил проблему. У меня нет времени на долгое обдумывание, но поспешить с выбором и действиями – невозможно. Поэтому, все обдумав, я, конечно же, сделаю действие – шаг. Выбор которого упадет на меня большим грузом в очередной раз. Вновь мне придется оставшуюся часть души закопать живьем.
Я знаю, что обманываю себя, и решение я уже давно принял, и, тем более, озвучил. Просто для своей души я оставляю небольшой кусочек из сомнений, которые будут меня точить и мучать о правильности выбора, пока я буду готовить оружие для выстрела. Выключив трансовую этническую музыку, я буду настраиваться на работу. Мысли меня не отпустят до самого убийства, но, кажется, что смысла в них нет. Ведь самый важный выбор я сделал еще тогда, в далекой юности, когда ждал своего родного отца с ножом в руках, а потому все настоящее – лишь последствия. Выбор был сделан уже давно…
Глава V
Прошел ровно месяц после того, как порученное мне отцом ответственное задание было выполнено. Тридцать дней, где я вновь был вынужден вспомнить недостойный промысел в угоду своим целям и желанию обрести отца. Чуть более семисот часов, где я был обязан мучаться совестью за дочь и чувством долга, но не делал этого. Сорок три тысячи минут между мной, винтовкой и подарком на юбилей отца.
В третью неделю августа я снова был у своего друга. У того, кто не мог мне запретить этого. Все также величаво силуэт Андрея главенствовал в небольшом закутке кладбища. Именно его надгробие отличалось такими внушительными размерами. Но теперь рядом с ним стоял и другой гранитный камень с необработанными краями, правда, более темный и без лика: только имя и дата рождения.
Наморщив брови, я подошел к этой плите. Дотронулся до нее и расплылся в странной улыбке. На этом памятнике были мое имя, моя фамилия и дата моего рождения. Дата смерти на камне отсутствовала, но по моей чудаковатый улыбке можно было подумать, что я знаю эту дату безошибочно.
В последнюю нашу встречу я заказал себе надгробие и выкупил место на кладбище. Облитые холодом сомнения о прижизненном камне не делали мне большего груза на душу. Они были просто данностью. Объективной действительностью в виде необработанного гранитного камня, который ждет мое тело уже как примерно триста дней.
Это была моя очередная тайна – прижизненный памятник своему телу. Оставленная здесь среди вековых сосен частичка моей души, как способ показать свою любовь, пусть и запоздалую. Мои сокровенные душевные терзания о желанной вечной постели рядом с другом. Необходимое место для собственного успокоения. Лишний билет в один конец.
Непорочное желтое солнце вновь гуляет среди могил своими лучами. Иногда останавливается, чтобы удостоить своим приветом нового жителя кладбища, и меня – пока его гостя. Пышно разодетый дремучий бор на пару с ошалевшим ветром все так же рвут мертвые искусственные цветы на могилах и сметают пыль десятилетий. И загробная глубина кажется бесконечной. Вне рамок о покое и спокойствии.
Я снял с себя крест, который несколько лет был рядом с моим сердцем, пропитанный вне его желания моей душой, ставший частью моей жизни. Тот самый крест, который когда-то мне отдала мама Андрея перед его погребением. Он помнит все события, которые прошли сквозь меня или рядом. Он был на мне и дни и ночи; и когда я ненавидел, и когда любил. Он мог бы многое рассказать обо мне и о моих делах. Он многое видел, многое слышал, и слишком много знает. И, подержав в руках, я опустил его в небольшую ямку близ гранитной плиты с моим именем. Маленькое углубление в земле, кое станет отчасти моей могилой теперь законно.
А потом я сел на скамейку вблизи могилы Андрея и стал ему о чем-то рассказывать. Я говорил Андрею, что теряю смысл жизни, что мир без любви для меня опостылел, что в глазах моих стоит только образ Надин; что я, как покойник в гробе, усыпан с ног до головы розовым ароматом – он укутывает меня тяжелой угрюмой тоской… Я рассказывал другу о том, как я, будучи живым, тоже тлею, потому что в груди не унимается растоптанная любовь, и что накопленные страдания мешают мне нормально существовать. И пусть я себе мог что-то больше придумать, чем это было на самом деле, я жил этим чувством, и оно меня поглощало. Как раковая опухоль распространялась по телу даже без участия Надин и вдалеке от нее. Никакое лекарство из сотен женщин, радостей жизни не помогало остановить страшную болезнь.
Я тяжело вздохнул, подытожив свои мысли, и покачал головой, ведь и сейчас я бы полетел на всех парах только по одному звонку и одному слову любимой женщины. Как мотылек на огонь. Не важно, что снова обожгусь и упаду ниц. К тому же в голове пронеслись строчки из письма, полученного вчера на электронную почту. Всего один абзац от желанной бордовой розы и решение, от которого не откажусь. Потому что оно не сгоряча. Без алкоголя. Без наркотиков. Без уговоров отца. Не под действием магнитных бурь. На него не могли повлиять никакие деньги и никакие другие обстоятельства.
Камень слушал долго мой монолог о чувстве, которое меня свело с ума; превратило из сильного, жесткого и порой равнодушного к чувствам других в раненого и в чем-то изнеженного. Я, в какой-то степени, высказывал Андрею это в упрек. В злую шутку. Мол “Это ты мне послал это счастье, да? Признавайся!” Но он, как всегда, молчал. Как и все остальные тысячи скребущих землю мертвецов.
По моим речам он, наверное, мог догадаться о нашей с ним встрече уже завтра, но конкретики в них не было. Да и все слова были только в голове. Как всегда, около его могилы я просто молчал, осматривая безмолвные кресты. Крепко сомкнутые губы не шевелились, хотя разговор был очень серьезным и длинным. Он монологом струился бесконечно из меня. Я вычерпывал свои мысли, покрывая кладбище больным порочным бредом и любовной лирикой через край. Я хотел высказаться и наполнить душу каким-то новым смыслом, приближенным к гармонии. Но в подобной тотальной тишине ее не было…
На кладбище я был своим. Я так чувствовал. Потому что мне никто не мог задать неудобные вопросы, на которые я не хотел бы отвечать. Я ощущал себя свободным и не придумывал сложных ответов. Под шум ветра по пульсации на запястье и холодной полуулыбке на бледном лице можно было читать все что угодно, но только не раскаяние. Стоя на кладбище душа не обнажалась, оковы гнусных поступков с треском не являлись. Здесь я был одним из тех, кто неподвижно лежат. Очень похожий на сотни и даже тысячи мертвецов: холодный и безучастный, правда, только снаружи…
Приближался финал моей повести. Повести, где я проиграл самому себе. И, может быть, придет в мое существование та бухта, о которой я мечтаю при жизни, где много гармонии, и она плещется через край именно на том свете. Конец моих земных мук будет началом испытания именно гармонией, в которой я устану. Это и будет расплата. Безбрежность и покой, которые я стану ненавидеть. Тишина, коя станет мытарством буйного духа. И пустота, перемешанная с одиночеством.
И буду я сидеть на берегу такого спокойного моря, в небольшой бухте, где рядом скальные породы с армадой чаек; где морская гладь, словно зеркальная, и лишь иногда сапфировые барашки волн нежно-маняще портят спокойную рябь моря своим ритмичным танцем. А на золотой берег накатывает пена. Морское дыхание обдает свежестью и прохладой. В воздухе лишь запах соли и нотки аромата кипариса, слегка покачивающегося рядом.
И все дни напролет я буду сидеть на песчаном берегу под тихий плеск волн и сверкающей кружевом пены, видеть полет соленых брызг и слышать шепот прибоя под натужные крики чаек. Море будет ласкать меня своим зноем и открывать свои глубинные тайны. Вначале они будут таинственными и сладостными откровениями. Можно будет отдаваться этому морю до конца, слушая покой. Вдыхать морскую свежесть и каждый раз ликовать от нежно бегущих волн. Спать на берегу, просыпаться от вкуса соли на губах.
И будут там бесконечные малиновые закаты, под которыми тихо задремлет водная гладь, покрыв на сотни миль идеальной тишиной. И солнце, которое каждый раз, как в последний, отдает свое золото, разлив его светозарную лазурь по поверхности. В синей мгле утопает горизонт, куда выплыли чуткие и пряные звезды. И, вслед за этим, отраженный бархат что-то шепчет о вечной свободе.
А потом это все надоест до черта! И от пенной палитры моря станет тошнить, и его ласкового прибоя с бирюзовыми волнами, и неподвижного берега вблизи скалистых безмолвных гор. Дивный рай морской баллады станет невыносимым адом, где хочется шторма в девять баллов и эмоций, где от тишины и благоденствия мутит и крутит. И лучистое солнце, которое купается в море, будет ненавистным, и ликующий залив, и туманный глас бездны, и призывный шум лазурных гребней волн с кудрявой пеной, и соль на губах. И свобода вечности с бесконечной гармонией станет наслаждением в миноре. И мокрый песок, прилипающий после каждого толчка воды.
Там будет все то, что я хочу и ищу. Только без любви. А значит бессмысленно. И сколько я не буду ждать у берега лодку, в которой приплыла бы любимая, не дождусь. А значит, эта гармония станет для меня болью. Расплатой. Бесконечностью в сотой степени.
При выезде с кладбища я встретил священника. Его было нетрудно опознать по специфической одежде. Священник стоял в темном одеянии в пол вблизи церкви. В его руках был портфель. И он был достаточно молод. Легкий ветер раздувал рясу в сторону и бороду. На его лице не было горестей жизни, он излучал какое-то тихое спокойствие. Даже на кладбище, рядом с миллионом мертвых, он словно улыбался. И своей блаженностью, скорее всего, мог растопить сотни сомнений любого из прихожан. А мои?
Когда наше мало-мальское общение дошло до серьезных вопросов, начался ливень. Такой, в котором не видно и пары метров впереди. Священник предложил зайти в церковь. Я удивился, но предложение не отвергнул. Да и думать было особо некогда. Дождь явно торопил с принятием решения.
Я мучал его вопросами. Он, улыбаясь, отвечал на них. Ему было приятно, что я так заинтересован – он видел в этом свое участие и напутствие на праведные дела.
– Скажите, почему мне не снится умершая бабушка? Ведь она так меня любила… Неужели ей нечего мне теперь сказать?
– Вы знаете, в христианстве к снам относятся очень аккуратно и осторожно. Нельзя доверять слепо тому, что видится или слышится во снах. Может случиться так, что в обличии умерших родных нами пытаются манипулировать…
– Кто?
– Различные падшие духи или бесы.
– Как же…
Священник сразу понял мой вопрос. Я даже не успел закончить фразу, как из его уст полился ответ.
– Если Вам вдруг приснился покойник и попросил что-либо ему передать, помянуть или сделать для него что-то, ограничьтесь искренней молитвой о его упокоении, а не торопитесь выполнять просьбу. Поговорите с ним. Сон, по моему мнению, лишь память. Совесть, если хотите… Если Вам не снится бабушка, значит она не хочет влиять на Вашу жизнь и заставлять делать что-либо против Ваших желаний. Это, в какой-то степени, и говорит о ее любви. Не дает Вам лишний повод для раздумий и переживаний.
– Значит, можно найти ответ на любой вопрос с разной стороны.
– Конечно.
– Ведь это очень удобно. Когда необходимо что-то делать, можно отговорить себя от этого, придумав о падших духах и все предостережения из снов откинуть. Или наоборот? Раздуть ерунду из памяти до размеров катастрофы в настоящем.
Отвечая на мои вопросы, он продолжал заниматься своими делами в опустелой церкви и хитро улыбаться. Ливень давно разогнал всех прихожан. И только я был рад такому стечению обстоятельств. Свидетели мне совершенно были не нужны. Даже в разговоре.
– Как Вы думаете, а правильно ли, что ребенка заставляют идти по пути какой-то определенной веры? Только потому, что он родился в определенной семье… Или же вырос. Разве не лучше сделать выбор будучи взрослым?
– Конечно, человек должен делать выбор сам. Но родители всегда стараются дать ребенку все самое лучшее. Вера – это не плохо, ведь правда? Человек живет всегда с верой во что-то или кого-то. Так же, как и Родина, как и сами родители – их не выбирают. Так и с верой. Нужно учится верить… в то, что выбрали родители для тебя.
– Родителей не выбирают… – повторил я.
Как странно, но я бы мог с этим поспорить. И про судьбу, дарованную родителями, и про веру, которую навязывают. Если верить священным книгам, то родителей, и правда, не выбирают. Они даны тебе от Бога. Как высший дар. Безвозмездный дар и абсолютный. И неважно, что потом это понятие обесценено. Как детьми, так и родителями. И вместо бескорыстной любви будешь получать тумаки из дежурных фраз. Ведь вначале родительская любовь будет абсолютной, и лишь потом ты должен будешь за эту любовь возвращать долги. В моем же случае было наоборот. Я должен был сначала отработать свой счастливый билет и лишь потом успеть на сеанс.
Пока я служил родителю, пустоты сердца заполнялись всякой ерундой и ненужным хламом. Людьми, для которых место не было забронировано. А из сотен обид по кирпичику выстроились стены вокруг меня, через которые было уже сложно плескать скопившейся лаской к отцу. Но связующая нить все равно учила мудрости и терпению. Ждать и не смотреть на часы. Любовь отца, хоть и запоздалая, наконец-то потекла по пустым сиротливым стенам, в которых уже давно проросла моя безутешная тоска в понимании, что родителей, оказывается, не выбирают. Что они даны Творцом, как высший дар. Но за закрытой дверью всегда громче стучат часы. И запас улыбок, который копился для него одного, к сожалению, был исчерпан. Но на этот случай у меня осталась одна припасенная маска с поднятыми вверх уголками губ.
Я уверен, что своего отца я выбрал сам. И поверил в то, что доверия не существует. Но я всегда могу сослаться на злую судьбу, которая меня специально привела тогда к тому подъезду, где я его впервые встретил. Я всегда могу оправдаться тем, что так сложились обстоятельства, и что эта судьба мне была дана как плата за совершенное отцеубийство.
– Вы упомянули падших ангелов. А что это такое?
– Люди ведь тоже не все хорошие. Вы согласны со мной? И многие люди, совершая плохие поступки, даже не видят в этом плохое. Ведь раскаяние – это одно. А когда человеку комфортно в состоянии зла – это уже падение духа.
– Не чувствовать вины за преступления?
– Именно так.
– Когда не болит душа?
– Если внутри что-то болит, но это не болезнь и не хворь, – это болит дух, который борется. А сражение – это и есть жизнь.
– А зачем же делать поступки, за которые душа мается? Как Вы считаете?
– Скорее всего, человек еще себя не познал. Не знает, где добро или зло. Не понимает свое место в жизни и мечется…
– Душа… Мечется… Что же ей не хватает?
– Человек всегда идет вверх по духовной лестнице или же падает вниз. Развитие идет всегда. И пока душа неспокойна – человек будет жить. И неважно, какие он совершает поступки.
– Разве Библия не учит, что за плохие поступки придется отвечать перед Богом?
– Учит. Но куда страшнее порой отвечать за свои поступки перед самим собой. Не считаете? Пока душа в поисках, пока она неспокойна, пока она все время собой недовольна и меняется – человек будет жить. А вообще… Среди нас очень много людей, у которых душа уже при смерти или на пути к этому, хотя тело еще живо. Они, подобно гусенице, находятся в коконе, из которого уже не вылетит красивая бабочка. Если человек всегда находится в состоянии неуспокоения, значит душа просит остановиться… Бог ничего не делает просто так. Людям посылаются испытания, болезни. Но в этом и есть трудности, через которые проходит душа, путем сложностей именно тела. Ведь тело, в понимании веры, – это только сосуд, где живет душа. Какое-то время. Перед переходом в другой мир. Если душа не на месте… Спросите ее, что же ей не хватает?
– Любви.
Я машинально ответил, понимая, что вопрос не был задан мне лично. Но это слово вырвалось из меня как птичка из приоткрытой клетки, в которой она томилась много-много лет.
– Любви?
– Хы. Извините… Я задумался.
– Так любовь – это прекрасно! Если человеку нужно только это для успокоения и свободы, то – это благо. Но его нужно заслужить!
– Заслужить? То есть вложить свою душу?
– Да. Ведь любовь – все-таки дар. А дары не даются просто так! Только как поощрение за долгий и тяжелый путь.
– В этом все и дело, – с печалью в голосе констатировал я конец своих вопросов.
________________________________________________________
Несмотря на то, что завтрашний вечер закатит мое существование в даль горизонта жизни, я все равно этой ночью видел сны о прекрасном. И в этом длинном сне пахло необычными розами – почти белыми с легким розоватым пурпуром. Они не были терпкими или даже сладкими. Они были как свежий ветерок легки и немногословны. Как изящная струйка бесконечного испускания тончайшего аромата. За которым хочется идти по тонкому льду, не страшась и не опасаясь ничего, закрыв глаза, погрузив свое мечтательное тело в забытие теплого вечера.
Воспетый моим детством прекрасный цветок как никогда манил меня в этом сне. Я шел на изысканный аромат интуитивно, пробираясь через колючий, пошлый шиповник, чувствуя всем телом, что впереди меня что-то необыкновенно прекрасное и чистое. Такое, которым невозможно не любоваться; от которого можно терять голову, но не сходить с ума; испытывать наслаждение, подобно райскому, но без грубости, банальности и неприличия.
Едва уловимый цвет этой розы не давал мне возможности описать его. Лепестки же вздрагивали и скромно прикрывали свою чашу от прикосновения, робко и трепетно охраняя чистоту шелковой, нежной, почти белой розы. Красива и хрупка, как тонкий хрусталь. А вокруг дивная сень прильнувшего тумана. Он был как свежая роса, почти прозрачный и невесомый по ощущениям.
Проснулся я в холодном поту, отчетливо помня сон. Весь день я не мог надышаться тем ароматом, который сам себе выдумал. Прекрасная роза словно расцвела у меня прям под носом. Аромат буквально преследовал. Я не мог даже думать. Я все свое время тратил на мысли об этом цветке, отождествляя его с какой-то особенной девушкой, сердце которой, как спелая вишня: немного с кислинкой, и можно сломать зубы о ее косточку, а душа ее ранимая, более всех, и платье ее особой красоты – белого цвета с каплями розового шампанского.
Но больше всего в этой розе пленила меня ее скромность: именно та умеренность и кроткость, с которыми гармония ходит рука об руку; целомудрие, прикрытое за сотней лепестков и недоступное пытливому и страстному взору; закрытость и в чем-то секретность; простая недосказанность, где и спит гармония – между двумя чашами: обложки и содержимого, красоты внутренней, которая плещется во внешнюю. Но не наоборот.
Эта роза не похожа ни на одну из тех, что я встречал в своей жизни. Она была именно тем цветком, который я когда-то сам себе придумал и вложил в память как идол. Она не была пылкой как Надин, что бросалось в глаза даже издалека. Она не была похожа на Лиду, которая подобно лилии раскрывала свой венчик максимально сильно под солнышком. Эта чудная роза была особенная. Совершенство. Роза, которая бы не ранила меня шипами. Она бы сама боялась, что ее сорвут, сломают.
Почему-то она запала мне в самое сердце, как заноза ушла еще глубже шипов Надин. И вчерашние грезы о бывшей возлюбленной ушли в прошлое, как старое гитарное соло, уступившее место все тем же ранимым детским мечтам, описанным и зарытым в голубом конверте под дубом, где я провел свое детство.
Как жаль, что такой девушки в моей жизни нет, чтобы противиться принятому решению. Но есть другая! А потому, я его не изменю…
Глава VI
Немой август струил сонный воздух перед глубокой ночью. Летний вечер уже покрылся янтарем. А океан над головой блестел пурпуром. И ни ветерка. Даже не дуновения. Лишь дрожание безрадостного заката впереди меня. И с каждым моим шагом он будто все ближе. Солнце начинало дохнуть, угрожая напоенной мглой. Бесконечное лазоревое небо темнело буквально с каждой секундой.
Я решительно шел на встречу с Пеговым, понимая, что это может быть последнее в моей жизни. И хоть я слышал внутри себя тревогу, потому что действовал сейчас вопреки своим желаниям, все равно шел в самое пекло огня, и не для того, чтобы просить пощады. Я был готов этот разговор сделать свинцовым, ведь мое существование просто зашла в тупик. С этим шагом финал моей жизни стал прорисовываться отчетливее.
Вээн не мог спокойно существовать, зная, что где-то есть я. Его бы устроило и то, что я бы сам себе вскрыл от злости вены. Но мне было важно чтобы это сделал именно он. Это был мой прощальный подарок Васе за все годы душного сотрудничества – вкус убийства врага.
Неуверенность в себе и своих силах покрыть смертью такого человека. Того, кто давно поперек горла, в тягость. Так сказать, повысить ему жизненный тонус, заживив душевные раны, лишив жизни неприятеля, и упившись этим.
Я знаю вкус такой смерти. Сегодня я выступал для себя палачом, перейдя все условности, осознав свою скорбную ношу. Наши с ним борения обернулись для меня горечью. И потемневшая бирюза небес со мной была согласна. Это была расплата.
По телу лились все оттенки слова злоба. Я чувствовал, как я ненавижу всем сердцем. Я пытался в себе побороть это зло, нацепляя небрежно маску, потому что оно выдавало меня, ярко пульсируя в скулах на лице. Встревоженным дыханием я дышал на багряный закат уже вблизи роскошного загородного особняка Василия, так похожего на монастырские стены. А вокруг меня вилась гнетущая тоска.
Я знал, что он меня ждет. И, скорее всего, он понимал, что я приду. Но мои ноги сами замедляли тяжелые шаги, как будто мне мешала ломота простреленных костей.
После того, как меня обыскали и убедились в том, что я безоружен, вышел и сам Вася. Цинично и брезгливо я встретил его облик пустыми глазами. Сегодня в них он не мог ничего прочитать. Я старался убрать из головы все свои мысли. Но волнение все-таки сдавливало грудь.
Я ждал разговор, но не был уверен в том, что он был нужен Васе. Он же, напротив, встретил меня как всегда с улыбкой и с очаровательно-притворным взглядом.
– Здравствуй, дорогой! – выпалил он.
– Ты хотел, чтобы я пришел. Я пришел.
– Я знал, что ты придешь.
– Мы оба это знали.
– Да, Рустемчик… Волчья натура тебя подводит. Не так уж и хорошо быть волком? Не считаешь?
– Это не тебе решать.
– Ну почему? Просто я лишний раз убедился, что ты слишком читаем. Разве ты не знаешь, что влюбленный волк – уже не хищник? Есть такая поговорка. И ты ее полностью оправдываешь! Пришел ко мне не потому, что дочку спасать надо, а потому, что боишься бабу потерять, – он говорил спокойно, даже как-то с сочувствием. – Но это всего лишь ба-ба! Неужели она стоит твоей жизни?! – он наморщил лоб. – Я просто хочу поговори-ить, – он уселся на стул в привычной жеманной манере, перебросив одну ногу на другую. – Садись.
– Ты хочешь поговорить? О че-ем…
– Разве нам не о чем поговорить? Столько лет знакомы! Ну расскажи мне-е… Расскажи-и, как ты-ы докатился до тако-ой жизни? – он манерно вскинул руки.
– Ты считаешь, что я должен перед тобой исповедаться?
– Ну а почему бы нет?! Неужели ты не хочешь излить ду-ушу?
– Перед тобой-то?
– Ну а чем я хуже?
– В твоем вопросе уже есть ответ.
– Не язви! Просто я готов тебе подарить еще пару часов жизни, пока ты будешь изливать душу. Я, честно признаться, всегда был тобой восхищен. Ты, и правда, хоть и огрызаешься постоянно, но черто-овски привлекательный. И я не про внешность.
– Ты решил мне дифирамбы попеть?
– Ну… Тебе же приятно?
– Мне, честно, все равно на твою лесть. Я как-то другим обеспокоен.
– Чем же? А… хотя не говори. Бабой своей? Да не нужна мне твоя баба! Мне ты был нужен! И я нашел способ. Это только Шеф все время тебя ищет, рыщет. А я захотел, чтобы ты сам пришел. И вуаля! – он развел руками. – Ты пришел.
– Пришел…
– Я восхищен! Как всегда, ты предан тому волку, которого создал.
– А ты знаешь, какого я волка создал? Расскажи… Мне интересно узнать, – я наконец-то сел напротив него. – Правда по душам сложно разговаривать в окружении автоматчиков.
– Ты справишься. Знаешь, мне приятно, что именно я буду последним, кто видел тебя еще живым. Волкодав. Понимаешь? Это почетно! Как считаешь?
– Тебе решать.
– Ты заматерел. Смотрю, имидж поменял. Наконец начал жрать. Бросил наркотики, судя по всему. Мне нравится! Кубики на животе еще имеются?
– Хочешь проверить?
– Можно подумать.
– Ну подумай. Хотя, может тебя заводит мертвое тело, – я выдохнул с издевкой. – Так все-таки что ты хочешь?
– Поговори-ить. Я же сказал тебе.
– Тебе это доставляет удовольствие?
– Не-ска-зан-но-е, Рустем. Честно! Расскажи-и мне-е что-нибудь?
– Я думал, ты мне расскажешь про того волка, которого я создал.
– Аааа… Ты знаешь, есть такая притча. Ты наверняка ее слышал. Про то, что в каждом человеке всегда идет борьба добра и зла. Подобно тому как дерутся волки. Условно скажем, что в человеке сидят два волка: один добрый и один злой. Как думаешь, кто из них побеждает? Ответ. Тот, кого ты кормишь.
– И кого же я кормил?
– Определенно, злого волка! Такого, который вгрызается в глотку при любой возможности. Ты же все время против течения! Шерсть своего волка гладишь против роста. Только для чего тебе была нужна вечная борьба? Что ты этим доказал?! Ни-че-го! Ты обычный злой убийца, у которого гордости с избытком. Вот и все.
– Как ты можешь рассуждать о том, какой я человек или какой я волк тем более? Что ты вообще знаешь?!
– Ну… – Вася натужно поднимал брови. – Может, я и не знаю всего… Ты человек, который живет по волчьим законам. Типа честный. Так считается? Но, говорят, что волк не друг человека, в отличие от собаки. Кажется, ты больше на псину похож. Не считаешь? Вьешься у ног одного хозяина. Он тебя бьет, плюет, а ты все равно предан! И за это периодически он бросает тебе кость. На! Жри! И ты снова в строю. Готов убивать. Меня ужасает твоя жизнь!
– А мне твоя жизнь кажется убогой. Всегда быть где-то между позиций. Не иметь четко своего мнения. Не думал предпринимать действия по совести и чести?
– О! С совестью у меня все в порядке. Честь? Кажется, незнакомое слово. Ино-стра-ан-но-е? Этому тебя тоже Шеф научил? И что ты там проскулил про свое мнение? У тебя?! Твое мнение – это которое навязано родственничками и им подобным? Не смеши! Не так ли?
– Много слов. Много вопросов. Пока ты задавал последний, я забыл первый. Давай дальше.
– Я знаю! Я! – он ударил себя кулаком по груди. – Пове-ерь мне! Думаешь, он тебя любит? Того и гляди отсосет у тебя?
– От-со-сет, – повторил я тягуче. – Забавно! Мне кажется, это ты хотел мне отсосать, а не он.
– Ой, Рустемчик! Мы все оче-ень и оче-ень хотим у тебя отсо-оса-ать. Ты же тако-ой сла-адкий!
Я лишь ухмылялся, видя его напыженное лицо. Он вел беседу с каким-то непередаваемым удовольствием, растягивая слова, улыбаясь, словно это была не конечная остановка наших с ним путей. Пафос томительно накрывал с головой этот вечер, ушедший в закат.
– Нет. Даже не отсосать. Трахнуть!
– Может, хватит?
– Тебе не нравится?
– Вызывает лишь брезгливость и блевоту.
– Ути какие мы нежные! Все-то ему не так и не эдак, – он посмотрел на меня исподлобья, натянув тонкие губы в улыбку.
– Хватит трахать мои мозги! Мне твоя дешевая похвала совсем не интересна!
– Я смотрю, тебе слово трахать понравилось. А может и само действие бы понравилось?
– Не думаю, Вася.
– Ла-адно, ла-адно, не злись. А то боюсь прям и вправду в волка обернешься как оборотень и всех нас расте-ерзаешь. Да-а, Рустем? Я думал ты ценитель адекватной критики. А что-то непохоже… Ты злишься. Я не пойму, почему? Я тебе дарю пару часов жи-изни, а ты не хочешь отблагодарить меня сла-авным тре-епетным разговором на проща-ание? Ну это некраси-иво, даже для такого красивого дяденьки, как ты.
– Ты хочешь поговорить, значит? Давай! Валяй! Какая тема?
– Вот так бы сразу! Ты в Бога веришь?
– Надо же. О Боге решил поговорить?
– А почему нет? Тебе вскоре предстоит встреча с ним. Вот и скажи, что ты ощущаешь? Какие мысли? Открой, так сказать, душу, если она, ко-онечно, бывает у палачей.
– У палачей… Ведь палач – это только профессия. Как ты думаешь? Человеком то я остался.
– Человеком!? Ка-ким? – он сморщил лоб. – Погрязшим в грехах? Ну да… Ты преуспел в преступлениях. Ты гордишься этим, че-ло-век?!
– Я же ответил тебе. Что я исповедоваться не буду.
– Не исповедуйся. Просто поговори. Порассуждай.
– Может, хватит?
– Здесь я решаю, что хватит, а что нет!!! Не хватает твоей сучки… Тогда ты охотнее начнешь говорить?!
– Повтори вопрос.
– А где пожа-ауйста?
– Пожалуйста, повтори вопрос.
– Другое дело. Вот можешь же, когда хочешь быть хорошим мальчиком! А вопрос был… про Бога. Что ты ему скажешь в оправдание своих поступков?
– А ты бы что сказал? Ты ведь убивал.
– Я??? Когда? Не-е помню такого! Это все слухи, домыслы, дорогой. Зачем мне тяжкий грех брать на свою душу, когда есть такие как ты? Те, кто пал низко; в ком бесконечно много злых отклонений. Я никогда не хотел плохо спать, или чтобы меня мучила совесть. Зачем? Можно всегда найти какого-то дурачка, который все сделает за тебя.
– Не в тот раз. Напомнить?
– Ха! – он встал со стула. – Не помню я ни тот раз, ни какой другой! Ты понял?! – его указательный палец промельтешил около моего лица. – Ты понял?! Да и… Что сейчас былое вспоминать, Рустем? Для чего?
– Ты прав. Смысла нет.
– Смысл есть всегда. Просто я меньше всего хотел бы поднимать эту тему.
– Смерть моего друга?
– Смерть твоего друга, – голос его явно сел от волнения. – Тебе не понять ту жажду, с которой я хотел тебе сделать больно! И совсем не так… – он невротично дернул головой и резко закричал, прогнав вон людей с автоматами. – Не таким способом!!! Хотя, честно признаться, прошло столько лет, а я… Я помню его взгляд, и иногда он мне снится – пристально и презренно пялится! Как на том банкете! Помнишь банкет? Как на прокаженного на меня смотрел твой красивый друг.
– И за это его убивать?
– Убить? Возможно! Но я ведь не сказал, что это сделал я. Видишь как. Я думал об этом. Думал.
– Но не мог решиться?
– Мне это было совершенно не нужно. И не он один смотрел так в тот вечер. Что теперь? Всех убивать? Я – не ты.
– Ты решил передо мной исповедаться?!
– Не зна-ай. Ну, всегда приятно поделиться с другом.
– С другом ли?
– Ты всегда знал, что ты – больше, чем друг, – черные глаза сверкнули в ночи масляно.
– Все-таки про отсосать ты от души сказал?
– Тише, тише! Что ты кричишь? Это же наш с тобой секрет, – прошептал он.
– Что дальше? Ты насладился общением?
– О, нет! Ты что… Это только начало вечера, Рустем. Все самое сладкое я на потом оставил, – он схватился за живот, сморщив физиономию.
– Хы. Жрать хочешь?
– Утомил ты меня! Надо б. Но подождет.
Мужчина в светлой льняной одежде остановился около Василия и что-то ему прошептал на ухо. Они засмеялись и оба злорадно впились в меня взглядами.
– Не узнал, смотрю. Неужели пятнадцать лет так сильно меня истрепали? – спросил мужчина.
– Да нет, Слава. Узнал.
Короткостриженный блондин уселся напротив меня. Вася занял соседний стул.
– Узнал. Надо же. Где же ты был?
– Я смотрю у тебя новый друг. Спроси у него, где я был.
– Да. Пожалуй, новый друг! Ты прав! Потому что старый друг на меня положил хер и пропал. Ни разу не навестил меня. Как же так, Рустем? Пятнадцать лет я отсидел в тюрьме, а ты тут наслаждался жизнью! Знаешь, я все года думал про тот день, изменивший мою жизнь.
– Я не вкладывал в твои руки нож.
– Ты… Да, ты не вложил сам нож, но ты вложил в меня идею. Идею убить!
– Только ты виноват, что так произошло! Ты!!!
– Ты мне не тыкай!!! Ты знаешь, что мне довелось хлебнуть за пятнадцать лет?! – он с агрессией выпалил пару фраз и как бешеный вскочил со стула.
Слава пытался мне что-то объяснить, размахивая руками. А рассказы его были о кошмарах, которые снились каждую ночь; слова про ожидание, сводящее с ума; и про то, как воспоминания рвут голову неудержимо; как от скрипов ржавых затворов тошнит. Много фраз было посвящено тоске по молодости, которую у него украла тюрьма. Почти весь его монолог был пропитан заученными красивыми фразами из тюремных стихов про заключение, ошибки и желанную свободу.
Он пытался мне что-то донести. То, что я якобы не знаю. То, что обошло меня стороной. То, что мне неведомо в моей красивой и, главное, свободной жизни. Но я уверен, что все эти фразы вложил в его речь именно Пегов для более экспрессивной кульминации. Мне стало это отчетливо понятно тогда, когда Слава с красивых высокопарных фраз о свободе перешел на мат.
– Ты, падла, этого не знаешь!!! Потому что ты убил и не сел тогда в тюрьму! А я убил и сел!
– Ты сел потому, что ты сдался! Потому, что совесть тебя заела.
– Да! Совесть! Что ты про нее знаешь?! Тебе это не знакомо!
Еще минут десять он брызгал слюной и рассказывал о тяготах тюремной жизни, которые я не постиг: что мне не знакомы безжалостные ночи, в которых минуты тянутся очень долго; что я не знаю, как болят руки от побоев и заломов; и про то, что не злая жизнь гнет до земли, а немногословный конвоир или очередной мудак в камере, возомнивший из себя главаря; много слов было про ветра, вьющиеся вокруг зоны, иссушающие слезы; про мутный рассудок от воспоминаний юности… Слава говорил много про свою глупую жизнь, которая чахла на глазах в обратном отсчете дней до свободы. Буквально целая лекция о том, как хотелось все вернуть назад – повернуть время вспять, но не чтобы не убить, а чтобы не родиться на свет, потому что такая жизнь показалась ему бессмысленным адом. И много слов о мести. Мести именно мне. Потому что ему казалось несправедливым, что я не сел в тюрьму.
Его мучали все пятнадцать лет на зоне клейменные мысли о моем участии в его жизни. Каприз злой судьбы он оправдывал только тем, что когда-то отомстит. Затыкая боль за пояс, он выл в подушку и считал, что чаша жизни сильно переполнена обидами и болью, что их надо выплеснуть. А чтобы это сделать, достаточно убить того, кого он считал виноватым в его несчастной судьбе. И каша из мыслей в голове успокаивалась ожиданием. Но уже не свободы, а мести. Она была слаще на вкус.
– Рустем, а чего ты добивался, убив авторитета? Лишить меня поддержки? Ну что ж, ты молодец, ты это сделал.
– А с чего ты взял, что это я, Вээн?
– Ну, Рустем, не надо никого обижать из здесь присутствующих. Все люди умные, достойные. Я прекрасно понимаю, что это ты. И прекрати меня так называть!
– Мне кажется, его смерть была многим на руку. Так что списывать на меня убийства всех авторитетов не нужно. Хотя, может, это бы мне прибавило цену на услуги. Как считаешь?
– Аха-ха! Ты не лишился юмора. С каких пор ты берешь деньги за убийства? Я всегда считал, что ты – палач-альтруист. Работаешь не за деньги, а ради высшей цели. Постичь са-а-мое дно-о зла-а.
– Ты тоже, смотрю, не лишен сегодня юмора. Что не предложение, то прям анекдот.
Он вульгарно расхаживал вокруг меня, рассказывая что-то о дьявольских усладах, потом что-то о Боге. Но только в контексте себя, мол у каждого он свой. Вася отдавал нашему сотрудничеству сполна, перечисляя свои обиды. Яд бежал по его венам с блаженством. Он хотел карать и наслаждался этим. Было ощущение, что земля горела под его ногами. Он потел все больше с приближением финального рывка, постоянно проводя ладонью по липкому лбу.
Последнее, что он произнес перед тем, как достать нож, был какой-то очередной афоризм о скошенной траве, которая срезанная уже не зацветет. А потом он и вовсе фальшиво засмеялся, похоже истерически.
Подозвав двух автоматчиков ближе, он приказал одному из них связать мне сначала сзади руки, а потом примотать веревкой меня к стулу. Он даже сейчас боялся меня. Несмотря на людей с оружием, он трясся от одного меня. Того, кто пропитан ненавистью с давно простуженным разумом.
Вася взял в руки нож и подошел ко мне. Он показал мне этот нож. Я его сразу узнал. Это был тот самый самодельный клинок, которым я слегка ранил Васино горло когда-то.
– Помнишь его?
– Помню. Что с того?
– У меня остался шрам на горле от твоих выкрутасов. Шрам! Просто от того, что тебе захотелось, как хренову хищнику, испить моей крови.
– Ты спросить это не можешь без веревки, да? Боишься!?
– Даже если и так.
– Я тебе отвечу. У тебя просто слишком нежная кожа. Как у девочки. От любого прикосновения уже рана.
Пегову хотелось высказаться за все обиды. Ему казалось это необходимым элементом. Так он не будет похож на убийцу, для которого важен сам факт пустить кровь. Ему хотелось покрыть мою смерть каким-то смыслом. И с каждым новым словом или фразой, где он выплескивал надорванным низким голосом свою желчь, у него угасали порывы прежней злобы. И чем дольше он говорил, тем все меньше был готов убить меня.
Потому он больше не медлил. Договорив, он обошел меня сзади, а потом, приблизившись, воткнул в горло нож. Именно с той стороны, где был шрам и у него.
Глотку сдавил острый нож. Пущенная кровь запульсировала. Рот наполнился кровью. Я почувствовал ее вкус. Сердце застучало быстро и все больше тревожно. Приближение смерти не ощущалось, но жизнь потеряла прежние очертания, определенно. По руке от горла потекла кровь вниз, теплая и вязкая. Красным цветом окрашивалась моя одежда все больше под продолжившееся словоблудство хозяина территории.
– Ну к-как? Нравится, Рустем? Можешь не отвечать! Хотя-я ты, наверное, и не смо-ожешь, – он засмеялся сильно наигранно. – Ощутишь на себе, как уходит медленно жизнь из твоего тела. Ты же всегда наблюдал за этим только со стороны! Это то же самое, что сапожник без сапог. А теперь ты свое мокрое дело познаешь изнутри. Н-ну-у что? Попробовал свою кровь на вкус? Ну-у, ну-у, н-ну что? Витаминов всех хватает?! – и он пнул ногой одну из ножек стула, на котором я сидел.
– Да. Ему есть за что пострадать! Вся жизнь под откос из-за него. И тоже из-за ножа…
Слава достал свой нож. Положил сначала на стол. Оглядел его. Потом посмотрел на меня и прищурил хитро глаза. Они не выражали мести в полном смысле слова, скорее, восторг, с которым он хочет воткнуть в меня этот нож. Но он медлил. Он вспомнил тот день, когда всадил похожий на этот нож в своего друга из-за долга, который тот с него требовал. В его голове обрывками врезались кадры того странного вечера, когда он не хотел убивать, но убил.
Нож на столе был копией того ножа, за который он сел в тюрьму. Он вспоминал, с какой яростью тогда кричал на весь двор, когда пятнадцать сантиметров стали уже несколько раз проникли в лучшего друга. И как горькие слезы потом плавили все дни в воспоминаниях об этом ноже.
Слава выбрал тогда свой путь сам, взяв на встречу с другом именно нож. Но ему было проще свалить это на кого-то. На того, кого он подозревал в убийстве родного отца.
Тюрьма для него стала страшной не только высокими стенами и отсутствием свободы, а мыслями и снами об одном и том же. И только важные знакомства, которые он приобрел за годы отсидки, заставили его привыкнуть к однообразным дням и ждать. Выйдя, он думал, что теперь его жизнь завертится по бешенной спирали. Предвкушение мести стало данностью. Реальностью этого августовского вечера. Но он медлил. Кажется, даже передумал, ведь вкус мести был уже не тот. И, пожалуй, давно. Но отступать ему было стыдно.
Наконец он резко встал, взяв нож. Подошел ко мне. Не медля всадил пятнадцать сантиметров стали мне в живот. И сразу же отпрыгнул как от огня.
Кровавая полумгла болью разрывала мое тело, но я молчал. Я получал расплату за плохую дружбу от этих двух людей, в ком хлюпала обида, и диктовала действия месть. А в воздухе витало что-то зловещее с роковым исходом одного из нашей тройки, так мило беседовавших еще полчаса назад. И завыла какая-то ночная птица в предвкушении свежей мертвой плоти.
– Он умрет?
– Не зна-ай… – Вася хмурил брови.
– Будешь добивать?
– Ну… я импровизирую, Славик. Импровизирую-ю я!
– А… Хочешь, чтобы он помучался?
– Да этот скот вряд ли мучается. У него, как у всех псин, снижен болевой порог. Эта сука очень живучая.
– А как же обещание? Ты же обещание ему давал, что не убьешь его.
– А кто знает об этом? – и его взгляд стал еще хитрее. – Он да я… Значит, такое обещание можно и нарушить. Пра-авда ведь?
– Тебе виднее, Василий.
В черных глазах Васи заблестела уверенность, что он все делает правильно. Так, чтобы о нем не подумали в контексте слабака. Вопросы Славы убедили его продолжить пытку новой раной. Он не стал эту идею обсуждать или обдумывать дальше. Он просто сделал – быстрым движением он вынул нож, вставленный в живот, и воткнул в ногу. В самое мясо – в центр прямой мышцы бедра.
– Вот теперь, похоже, все.
– Как бы не так! Это лишь предварительные ласки, – ухмылялся Пегов. – Убивать ножом – не великая благодать, однако. Надо бы быстро. Но и поиграть мне с ним хотелось, – нахмурившись, он договорил.
– Да ладно. Мы же не звери!
– Мы то нет. Мы – люди. Это он зверь! Да… волчара еще такой, похлеще всякого.
– А красиво же. В чем-то любопытно.
– Что тут любопытного? Что у него крыша едет?! Представляет себя каким-то зверем. Что хорошего? Ведь волк – это и есть собака. По сути.
– Собаки очень верные.
– Ох… Ну да! Этого не отнять. Верный, падла. Своему папашке, – он задумался, схватившись вновь за живот. – Знаешь, я в чем-то бы и мог восхищаться, но вижу в этом только оправдание его зверских поступков.
– Он что, правда, такой жестокий?
– Ха… Ну ему же убить как поссать. Ничего не стоит!
– Не думал. Я правда не знал. Я, конечно, хотел мстить. Обида. Но… Я никогда не думал, что это осуществится.
– Забздел? – сердито осмотрел его Пегов.
– Да я сесть еще раз не хочу!
– Не сядешь. Не бойся. Я тебе обещаю.
– Мне нравится твоя уверенность. Дай Бог!
– Ты веришь в Бога?! – Вася в злом оскале обнажил белоснежные зубы.
– А в кого еще мне верить? Знаешь, за годы отсидки больше верить некому. Даже близким ты становишься в тягость. Но не Богу. У него всегда есть на тебя время.
– Красиво. В меня верь. Теперь я твой Бог.
Вася был настолько уверен в том, что говорил, что даже не поднял глаза, чтобы увидеть реакцию Славы на подобное высказывание о Боге. Он точно знал, что этот блондин на крючке и уж тем более после того, как отчасти совершил свою месть.
Вася осмотрел свою руку, на которой осталась моя кровь. Его лицо накрыла странная гримаса. Было видно, что ему нехорошо от вида крови.
– Тебе легче стало? – он обратился к Славе.
– Мне кажется, да. Я отдал ему этот нож, который он вложил в мои мысли.
– Ну и славно. Пошли выпьем! Да и мне надо руки помыть после этой псины, – хлопнув по плечу Славы, сказал Вася.
– Идем.
– В чем прикол?! Не пойму-у… Га-адость какая! – Пегов говорил сам с собой, облизнув кровь с руки.
Еще минут десять я сидел привязанный к стулу со вставленными в меня двумя ножами и истекал кровью. В полубреде я слушал ложь, зная истинную правду. Миллион сладостных откровений Василия около моего полутрупа и мертвецки бледного Славы, в ком он видел нового члена своих игр.
Медовые речи служили его меркантильным интересам. Цинично и нагло. Все в духе Василия Пегова. И никак иначе. Но все, что я слышал от него, было покрыто обычной обидой. Он выносил приговор за свои огорчения. В его монологе было много слов о моей персоне, недостойной жить. Это были фразы о том, что я – истинное зло, и что мне нет места в этой жизни, что вся нечисть содрогнется от моих преступлений, и что меня ждут адовые пытки. Он без остатка отдавался этой речи, хоть его глаза и были грустные. И на мгновение можно было подумать, что он изменил решение, но заднюю дать не мог. Снова маска истинного подонка, обиженного на весь свет, не давала ему это сделать. Он был готов мне вырыть яму только чтобы его не обсмеяли, и никто в толпе зевак не крикнул, что он – трус. Он для самого себя выдумывал сотню оправданий своего же поступка. Он зачитывал мои преступления перед ним и человечеством для того, чтобы самому поверить в необходимость моей казни больше, чем чтобы это услышал я.
Еще пара минут. Тишина. Четыре глаза направлены на мокрую бордовую от крови газонную траву. Пара громких вздохов и не менее тихие выдохи.
Они побрели по направлению к дому, не сговорившись, без предупреждения. Слава шел уверенными шагами. Вася же семенил. Казалось, он не чувствует землю, на которую ступает. Он был уже пьян. Но не от алкоголя. Еще десять таких шагов, и он захотел вернуться, придумав какой-то предлог для этого. Его шаги обратно были намного увереннее тех, что были до этого. И он уже не прятал глаз. И, кажется, снял маску.
Василий играл свою роль в этом странном спектакле. Я слышал, что многие слова он словно выучил. Они не были из его головы и уж точно не являли всю суть наших с ним отношений. Просто ему было так проще. Закончить все раз и навсегда, не размазывая сопли. Хотя голос его иногда дрожал, но мне могло и показаться, ведь рассудок уже был затуманен.
– Рустем! – сказал он томно, присев на корточки. – Я не хочу иметь слабых мест. Ты ведь знаешь, что это… Лучше меня. Лучше, – он опустил голову, устремив глаза на кровь под моим телом.
– Что ты там забыл?! – послышалось за спиной у Васи.
– Да это! Как их. П-персидские пытки! – он вскрикнул. – Забыл. А ведь учил.
– Что?
Василий прикоснулся дрожащей ладонью к моей щеке. А когда встал, вновь толкнул стул ногой. Только в этот раз от этого удара я упал. Вместе со стулом. Это и были в его понимании забытые персидские пытки.
Лишь таинственный шум листвы запомнился мне после адской боли этого вечера. И полумесяц, повисший над забором этого большого дома. Он почти не лил свой туманный свет, просто красовался рядом со звездами, распеленав ночь. И эта утомленная темень склонялась надо мной, сгущая черные краски.
Судьба не была ко мне злой. Я не сетовал, лежа на липком газоне в собственной крови, за это. Не жаловался гуляющей рядом смерти о том, как она ко мне несправедлива. Жизнь не била меня по лицу. Меня убивала моя натура волка. Вася правильно сказал, что в человеческом мире не надо жить по законам стаи волков. Ведь волки не убивают себе подобных, как люди.
Поток жизненной реки меня уносил все дальше из тела, или мне так казалось от вкуса крови, заполнившей весь мой рот. Это был вкус финала встречи с Васей. Металл был универсальным средством разрешить все противоречия. Ножи дали прочувствовать кульминацию.
Глаза стекленели, потому что не было сил даже моргнуть. Они затекали холодным предсмертным туманом и сухими слезами. Агония расползалась по телу змеями: они то жалили меня, то щекотали. Я не мог разобрать ощущения: все смешалось. Кровоточащие раны не затихали. Они выплескивали из моего тела все новыми толчками кровь. Нервные всхлипы от кровавого кома в горле. И остервенелая печаль горечи по своей смерти, как и по своей жизни без исполнения мечты. В глотке сохло как никогда, потому что кровью я наелся сполна. Хотелось выпить и засыпать забытым кокаином боль. Но воды не было, как и порошка. И ночь, которая окружила со всех сторон, не хотела поделиться дождем.
Смерть насмешливо взирала на мои муки. Ей доставляло удовольствие наблюдать за окончанием жестокого ража. Я же лишь смиренно и молча принимал испытания жизни перед смертью, задыхаясь от недостатка воздуха, а также от льда, покрывшего мои конечности.
Напряжение часом ранее между нами тремя смыла моя кровь. Сталь шептала мне, что это еще не конец. Потому что смерти не было. Но облака ложились на глаза поволокой все увереннее. Сил, чтобы встать, не оставалось. Я просто лежал, пытаясь развязать себе руки медленными подчас неловкими движениями. Бескровные фаланги уже совсем не слушались. Нервы, распятые скрипками, стонали во мне, пока я не отключился. Угасающая жизнь сыпала искрами из глаз в каком-то полудреме.
Став поклонником смерти однажды, я часто видел ее рядом, но не настолько. Сейчас она уже дышала надо мной отчетливее. Темнота одолевала последние разумные думы погибающего тела. Но оказалось, что смерть нагнулась лишь для того, чтобы прошептать мне на ухо дрожащим голосом, что для меня еще нет места в ее мире. И заодно рассмотреть мое лицо. Увидеть, как же я изменился с нашей последней встречи.
Я был смертельно ранен. Пожалуй, да. Каждая из этих ран могла привести к смерти и без других ранений. Но дурные мысли убить меня были не у ножей, а у их хозяев. Видимо, именно по этой причине не свезло. С металлом разговор короткий и серьезный. Если нужно убить, то убей наверняка.
А вокруг меня плыла только душистая прохлада. Каждая клетка впитывала в мое тело что-то невесомое. Шалью этот невидимый туман накрывал в надежде согреть. Обворожительная глухая тишина разрезалась иногда моими тяжелыми вздохами. Царство августовской ночи торжествовало. Потому что сегодня никто не умер.
Неприрученный волк лежал в луже собственной крови в позе младенца, поджав конечности. Бескрайние просторы неба упали к его лапам. Душа волка и вправду оказалась бессмертной. Под светом полумесяца и нескольких тоскливых фонарей у темного и мрачного особняка Васи шерсть волка отливала серебром. А в его горящих глазах был виден кровавый блеск. Кровь играла в лапах зверя, не позволяя им леденеть и дальше.
Он не признавал чужих законов и потому был невольником своей судьбы. И через силу и боль он был готов врезать в небо протяжный вой. Его раненная глотка накалялась рычанием, но звука не было. Вставленный в горло нож не позволял вою вырваться из пасти. Только белизна клыков была видна в попытках завыть, но он мог только хрипло простонать.
Хлебнув в избытке собственную кровь, он успокоился жаждой. Наелся ею сполна. Вздыбленная шерсть красного цвета и страшный оскал – вот все что осталось от хищника посреди черной ночи. Только два куска янтаря украшают его живую плоть. Не гаснут. А воздух давно не пахнет смертью. В нем чувствуется воля и желание любить. Сердце бьется тихо, но не останавливается.
– Да какой он волк? Обычная псина. Я сказал к ноге, и он приполз. Послушный мальчик.
– А он что себя реально мнил волком? Я думал это так… для красного словца.
– Да-а. Представля-яешь? Все хотят быть людьми, а этот грезил стать животным. Собачьи повадки изучил и ими бравировал.
– Смешно.
– Еще бы. Хотя, наверное, ему так было проще убивать. Понимаешь, списывать желание крови на звериный инстинкт. Что-то вроде этого. Это он подцепил в армии: и желание убивать, и выть после этого.
– В армии. Он что служил?
– Да! Там и научился убивать.
– Никогда не мог подумать, что он станет профессиональным убийцей. Кем угодно, но не это.
– Почему-уу? – с каким-то отвращением спросил Василий.
– Слишком правильный, что ли, он был. Всегда за правду.
– Это он притворя-ялся! Прятал свою волчью натуру под шкурой овцы, – Вася активно жестикулировал. – Понимаешь алле-егорию?
– Вроде.
– Знаешь, Славк, есть три-и уровня развития чело-овека. Хо-очешь, я тебе ра-асскажу-у? – протяжно-пьяным голосом продолжил Вася.
– Давай.
– Так вот, – он положил Славе руку на плечо, прижимая к себе ближе. – Первый уровень – это физический. Вот я – человек, да? И ты – человек… Это же очевидно? Ну и этот человеком вроде как являлся. Ты согласен со мной?
– Ну да… И?
– Это очевидное. То, что видно на первый взгляд. Согла-асен?
– Согласен.
– А есть второй ур-ровень развития. Это когда духо-овный. Ну знаешь, скрытое там… То, что внутри. Не видно всем, и знаешь лишь ты. Тайны. Ну вот, допустим, эта псина вроде человек, а нет, бля, – волчара. Вот он духовный путь.
– А третий?
– А третий – он высший уровень развития. Это божественный. И он доступен не каждому. Понимаешь?
– Да-а.
Они оба были очень сильно пьяны. Вася пытался поделиться очередной притчей или каким-то афоризмом о волках и их сути, которые, видимо, не успел проговорить мне. Он явно искал новые уши. Не пропадать же знаниям просто так. Слава же качал головой в такт его репликам, еле удерживая на своих плечах.
– И я познал этот бож-жественный уровень! Понимаешь, это просветление! Когда ты понимаешь, что человек – все-таки человек, а не волк. И нехер придумывать всякую ахинею, – он приторно засмеялся.
– Любо-опытно.
– Ну что? Сдох ли наш мальчик? – договорив, он отошел от Славы, немного шатаясь.
– Не шевелится. Может, стоит проверить?
– Уволь меня! – надменно вывалил Василий, а в его руках показалась леденящая сталь пистолета. – Вот тебе еще!
Сверкнуло пламя. Прогремел выстрел. Для всех это был роковой исход печальной судьбы волка, над которым пролился редкий дождь из капель коньяка бокала хозяина местности, когда тот перевернул его. Золотые капли крепкого алкоголя со дна оросили мое лицо.
Глава VII
Полубред подарил мне воспоминание о Розке – лошади цвета беленого дуба с рыжей гривой, прореженной сединой. В моем сне она стояла неподвижно под синим зноем небес, как изваяние, опустив морду к траве. На лугу она жевала репейник, окруженный душистыми ромашками. Ее облезлая грива была все такой же запутанной, как и в памяти моей юности, и с пушистой челкой, от дуновения ветра вздымающейся вверх, с клоками хвост-метелка.
Она была совсем одичалая. Не видела жизни, как и я. Мы были с ней в этом очень похожи. Нас держали в загнанных рамках и не давали другого.
Только в том поле, в отличие от нее, я дышал свободой. Наслаждался по праву. Она же, привязанная, гуляла, циркулем очерчивая свободу, которую обозначил хозяин. Посреди ромашек, усеявших поле, она дремала на ходу, потому и не заметила мое приближение. Она вздрогнула при первом касании и встрепенулась. Большие отвисшие губы задрожали, но не издали ни единого звука. Но по ее сонным жилам побежал огонь из страха и волнения. Она посмотрела на меня тогда скорбно и кротко, замученная несвободой и одиночеством. В ее больших глазах стоял безмолвный вопрос о том, что мне нужно и что дальше. Мои синие глаза тогда влажно моргнули. В них она без сложности прочитала то, что я хочу подарить хотя бы часть вольных ощущений этой стреноженной кобыле.
Я ее гладил очень долго, прикасаясь к бархату короткой шерсти. Я слышал сквозь руки, как бьется ее большое сердце в напряжении. В ее карих глазах я видел не только поволоку старости, как будто их подернул дым, но и искру надежды, еще хоть раз когда-то узнать волю юности, не унылый воздух, а вольный ветер. Я закрывал глаза, пытаясь уловить ее волнение. Но старая шерсть шептала лишь о пустых годах вокруг вбитого кола в поле. И больше ничего. Лишь помятая трава вокруг ее копыт.
Я стал ей рассказывать, что в паре километров отсюда есть небольшое озеро, где часто бывает туман, который стелется над ним с особым шармом, как молочный холодный покой. Но она лишь понуро плелась от меня, не вслушиваясь в мою речь. Кажется, она не хотела верить в мечту когда-то быть свободной. И, вскидывая морду вверх, тихо ржала после каждого предложения об озере и тумане над ним. Я, не замечая ее грустных вздохов, продолжал рассказывать о красивом зрелище, которым хочется наслаждаться ранним утром ежедневно, наполняя легкие свежестью.
На следующий день, когда рассвет еще не дребезжал, я вновь ее увидел в поле ранним утром. И подошел я к ней увереннее. Она встретила меня довольная, уже без волнения, готовая к погружению в таинство молочного тумана, о котором я ей рассказывал вчера. Именно тогда я ей дал имя – Розка. И когда я ей рассказывал о ее имени, то аккуратно вплетал в ее гриву ленту цвета капризной моркови. Лошадь тотчас же стала выглядеть моложе. Ей шла новая прическа: туго заплетенные в косы грива и хвост. Ее устало-скорбный лик стал более осмысленный, и глаза загорелись жизнью, а взгляд выражал полную покорность.
Я отвязал ее поводья от кола, к которому она была привязана. Она резво зазвенела копытами, ударяя их о землю, призывая меня быстрее показать ей то самое озеро, пока не рассеялся утренний туман.
Я оседлал эту лошадь. Послышалось тихое ржание и шорох поводьев по непологой дороге около поля. Сначала медленно, а потом шаг ускорился. А услышав свист ветра, она умело поскакала. Словно аллюр украшал ее копыта, венчанные железом. И из безразличной и беззаботной лошади Розка превратилась в раскованную. Она почувствовала, как воля делает из нее удалую, еще на все способную. То же самое чувствовал и я…
Отболевшее тело кобылы больше не было мрачным. Из ее пылающих ноздрей повалил пар, когда она встала на дыбы, испугавшись дерева, раскинувшего свою крону в густой озерный туман. Она покосилась на меня пугливым взором, но все равно продолжила путь, потому что хотела погрузиться в этот туман, словно в молодильный. И тогда молочным светом засверкала ее грива, жемчужным перламутром заструился свет по ее бархатной коже, а легкий ветер заиграл волосами, вытаскивая их из косы. Надев новую шкуру, она скинула пару лет.
Душистый луг отдавал вместе с холодной росой свой томительный аромат, когда мерными шагами мы шли обратной дорогой к опустелому лугу и колу, а солнце расправляло свои крылья над деревней алым цветом. Мы медленно брели домой, а ветер обдавал нас пылью, нашептывая о бесконечной свободе вокруг.
Я расплетал на ходу гриву и хвост Розке. За волнистую прическу она благодарила меня цокотом копыт и ржанием. В ее мудром взгляде застыла наша маленькая тайна.
Если б я проснулся с памятью этого события, я бы обязательно почувствовал на себе какую-то звериную тоску, понимая, что Розки давно нет на свете. В моей голове было бы много философских мыслей относительно значения в моей жизни этого факта юности; молочного тумана, еще не выветренного из моей кожи; измученной плоти, знающей уже давно цену и смысл жизни, льющейся ностальгической звонкой весенней капелью.
Я бы обязательно после такого сна сделал бы главный вывод о своей жизни. Той, в которой я и сам теперь привязан к такому колышку с четко обозначенным диапазоном воли. А желанная свобода сквозит в моей жизни только в прекрасных произведениях любимого поэта Лермонтова в льющихся водопадом рифмах…
________________________________________________________
Пропуск в небесную жизнь был аннулирован.
Бесконечные сны кружили голову. Я заново проживал сто событий в этом бреду. И он был нескончаемым. Лунным светом был отполирован каждый мой безмятежный сон. Тело тонуло в боли. Пулеметом стучал висок, по сердцу протискивалась дрожь. Вновь ножи беспощадно врезались в плоть, раз за разом. Я расплетал клубки из тысяч воспоминаний и сотен страстей. Я касался давно забытых вещей, событий и чувствовал то, что кануло в наркотическую безызвестность. В этих снах я искал в прошлое потаенную дверь, где мгновения жизни расплывчатыми образами струятся перед глазами. В звуках тайных струн души слышал забытые голоса.
Бред в бесконечном сне и скребущая ноющая боль по несвершенному переполняли мое тело. Я все время где-то летал. Но это было почти неощутимо в первое время. Просто бесконечность, возведенная в тысячную степень. Черная мгла под закрытыми веками крыла тишиной взахлеб. Желанная явь никак не приходила в привычные очертания. Но иногда, казалось, сквозь чарующий сон, что я слышу голоса людей и чувствую, что живой. А потом вновь длинный коридор из пустоты и звенящей ночи. Гул в ушах.
Порой из приоткрытого окна до меня доносилось легкое дуновение ветра. Оно касалось моего тела своими ладонями. Иногда капли дождя орошали кожу. Я чувствовал влагу стекающей медленно капли. И шум ее удара о пол, эхом отраженный от стен вокруг меня. А потом легкая музыка, как разбрызганный бред рассветным утром, которая переливается с шумом листвы. Как волшебство мелких конфетти с небес. Я ощущал, как волнами меня качает свихнувшийся рассудок, и вновь шквальный ливень, через который я не могу дышать. Всхлипываю, заглатывая воздух, и в горле пересохло. Снова тупые ощущения вкуса крови, которая наполняет гортань.
Небольшой луч солнца, отрезвляющий сумасшествие ночи под серым сводом свисающих свинцовых небес, дарит надежду: что плоть стремится к жизни, что смерть отошла, устав сражаться за это бренное тело, сбивая разум с толку. И гора свежих обрушившихся мыслей все ставит на свои места. Видения становится четче и понятнее. В воздухе слышится запах пищи, и он дурманит. Лихорадка тела под бешенством ветра из окна. Возрождение тела в мир. И пробуждение…
– Ты? Г-где-е я?
– Доброе утро. Погоди. Тебе сложно говорить. Но ты живой. Очнулся. Это радует, – Петр расплылся в улыбке.
Запах вкусного мясного бульона врезался в мое тело вместе с онемением конечностей. В голове гул и туман. Мое лицо в сильном недоумении. Петр поторопился объясниться.
– Ты решил совершить самоубийство. Ты это помнишь?
– А… – кивал я положительно.
Руки не слушались, но я пытался ими себя ощупать и подняться с кровати.
– О, Рустем. Аккуратнее, ты еще очень слаб.
– Где-е я? – я все-таки пытался говорить, хоть и шепотом.
– Ты в надежном месте. Не переживай. И в безопасности.
Вокруг меня все сплошь из дерева. Из огромных массивных бревен сделаны все стены этой просторной комнаты. На полу ковер, на стенах шкуры животных и рога оленей. По центру добротный камин. А за окнами горная местность. Не иначе какой-то охотничий домик в русском стиле.
– Не пытайся понять, где мы. Ты тут никогда не был. Это мой дом. Он достался мне от отца. Знаешь, все времени не было им заняться. Свалился на голову внезапно. Отец не общался с нами много лет. Знаешь, как это бывает… У него другая семья, и в ней не без урода. Это не мое дело… Правда, вот, – Петр распростер руки в стороны. – С барского плеча кинул наследство, так сказать. Сделал вид, что поделил честно. Надо же…
– Между тобой и уродом?
– Любопытно ты сказал. Да. Именно так! В точку. Как тебе тут?
Я показал качанием головы и легкой улыбкой, что мне здесь очень нравится. Попытался встать. С третьей попытки мне это удалось. Прихрамывая, я приблизился к столу. Сел.
– Не томи.
– Ну… – он поджал нижнюю губу в попытке вспомнить точную хронологию событий. – Полумертвого я тебя подобрал и привез сюда. Подлечил. Это краткое содержание.
– Хы. Забавно.
– Что тебя смущает?
– Мимо проходил?
– А! Это! Нет, не мимо. А ты быстро схватываешь нестыковки. Скажем так, по звонку…
– Я и забыл, что ты ему по-братски помогаешь.
– Что ты имеешь в виду-у?!
– Что ты по любому звонку бежишь. Видимо, он хорошо платит за то, чтобы подчищать за ним.
– Пусть так. Не столь важно. Каждый из нас дает те концерты, какие хочет. Не так ли?
– Так ли.
– Вот ты… Ты постоянно бредил. Чем не новый концерт? Но не переживай, ничего такого страшного! Секретов никаких не сдал. Какие-то лошади, пустыня, песок. Но чаще всего о девушке. Надин, кажется. Что же в ней особенного? Расскажешь? Хотя я и так знаю, что эта девушка тебе дорога.
– Откуда?
– Забываешься. Работа такая, Рустем. Все знать. Кто она, с кем живет, зачем и почему. Да и Пегов ей активно интересовался, когда искал ключики к тебе. И, кажется, подобрал. Ведь, так? Нахрена ты поперся к нему?!
– Я хочу знать, что произошло!
– Не знаю, как тебе ответить. Если кратко, то “сила в правде. А у кого правда, тот и сильнее…”1 – и он засмеялся.
– Ты смеешься надо мной? Ты цитируешь фразу из фильма девяностых, чтобы что?
– Неважно откуда фраза, Рустем. Суть важна. Хотя ты прав, я, скорее, пошутил. А фильм, и правда, хороший, хоть и про убийства. А в нашем случае прав тот, кто первый. И мы сделали первый ход. Василий пошел против системы. Любые попытки бунта всегда должны пресекаться жестко и бесповоротно. Правда, твоя выходка могла поменять расклад сил. Но ты – профессионал. Следует отдать тебе должное. Сделал свою работу чисто. И только потом ушел развлекаться. Это радует!
Слушая Петра я все время кашлял. Было тяжело отделаться от тянущего ощущения внутри горла.
– Почему все-таки Борз? Можешь пояснить? – резко спросил он, после долгого молчания. – Никак не могу уложить это в голове…
– Резко.
– Ну а что тянуть? Я и так уже все рассказал. Ответил на твои вопросы. Хочу и на свои получить ответы. Ну так…
– Хы. Что так?
– Мне интересно понять.
– Зачем эти вопросы? Тебе интересно послушать про санитара леса?
– Можно.
– Работа волком – тяжелый труд.
– Вот и расскажи про это.
Я покачал головой отрицательно, впившись глазами в спасителя. Рукой я прикоснулся к горлу, пытаясь нащупать рану. А нащупав, закашлялся до рвотных позывов. Петр с сочувствием к моему болезненному виду тоже качнул головой, полностью со мной согласившись – не время для рассказов.
Можно долго вспоминать лес, в котором я прожил почти год армейской жизни: местность Кавказа и волков, густые кроны деревьев и странные запахи гнили, румяные утренние зори от пропитанных кровью месяцев, а также чистый свежий воздух и непокоренные синие горы, кои тонут в разморенной дымке солнца над ними.
Я не выбирал себе долю быть волком. Эта доля сама выбрала меня в том самом лесу, когда я впервые оказался на задании, выброшенный с сослуживцами в предосеннюю пору к лесу. Все, что мы должны были делать – это искать тайники боевиков и убивать. Я в этом лесу остался надолго, в отличие от многих товарищей, которые стали землей. Я же стал серым призраком леса.
Впервые я услышал вой волка ближе к ночи. Страшное впечатление и несколько даже потрясающее. Эхом отраженный вой заставлял бояться неизвестности. Природа у волков хищная, я это помнил со школы: опасный зверь, нападающий стаей, разрывающий плоть еще живой добычи. Это было жутко для понимания. Любой треск веток и шорохи листьев заставляли каждого из нас быть настороже.
Я уверен, что волки знают запах оружия и понимают его силу. Вслушиваясь в запахи леса, они рыли землю под своими ногами, показывая, что знают, что мы сильнее их. Так они делали всегда, когда оружие было частью тела любого из тех, кого государство послало на войну в виде мяса. Такое ощущение, что они были в курсе ситуации. Твари кланялись в знак признания оружию. Но не мясу.
Каждый день крупный Альфа с самодовольным видом делал обход территории, иногда появлялась и его самка. Темно-бурый мех с серебристой проседью, густой подшерсток и бронзовые глаза иногда было невозможно разглядеть в пестрой гамме всех оттенков леса. Страх, что они нападут стаей, разорвав на куски, буквально парализовал. Было сложно не думать об этом, особенно встречаясь с ними взглядами.
Мы все были верны своему долгу до конца, присматриваясь друг к другу, меняя местоположение, порой буквально приростая к массивному дереву с густой кроной. Но все равно не отпускало ощущение, что хищные звери повсюду. Стараясь замедлить сердечный ритм и унять желудок, воющий от голода, можно было попытаться прожить еще сутки, не выпуская оружие из рук ни днем ни ночью, уже не замечая тоскливо плывущие облака над головами. Ведь с волками не договоришься, в отличие от боевиков – пулей промеж глаз. С ними не будешь вести полемику о праведной вере, рассказывая о страхах перед смертью.
Ночная тишь леса разбавлялась криками птиц и треском веток поутру. Любой новый звук мог трактоваться по-разному: будь то природный или вражеский, ведь тело очень давно устало вслушиваться. Воздух проникал в плоть очень густой струей. Можно было чувствовать каждый глоток. Мертвецкая тишина леса опоясывала до следующего треска веток. Легкий ветер разбивал усталость от ожидания. Украдкой иногда все же подглядывало солнце сквозь густые кроны величественных деревьев Кавказа, лучом пробегаясь по одежде. А туман пускал слюни, превращаясь в росу. Влажный непокой застывал на ладонях. Он окутывал своей сединой. Стучали зубы – невозможно было успокоить челюсть. Сводило ледяные ноги до боли, и пальцы не слушались, примерзая к курку автомата. Все смешивалось в этом лесу в бесплодный хаос, особенно, когда товарищей по несчастью становилось вокруг меня все меньше. Ветер теребил с издевкой лица людей, морды животных и кроны.
Подгнившие деревья не давали и капли солнца. Вся земля рядом была холодная и промокшая, а порой так хотелось взглянуть светилу в глаза. Сумрачный мир иногда дрожал от сумасшедшего голодного смеха. Будто заражаясь им, вторили деревья, превращая обманчивые видения, особенно перед рассветом, в неподдельный ужас, утопая в страхе перед кровью, болью, смертью. Еще и во мраке.
Меня прозвали Борзом не потому, что я был, как автомат чеченского производства, дешевым с точки зрения оценки моей жизни, а потому, что однажды Альфа-самец волка пометил мою одежду, нассав на нее ночью. Сослуживцы тогда только посмеялись, но прозвище стало моей сутью. Именно с того дня я стал без боязни ходить по территории, как санитар леса, валящий боевиков без разбора. Забавно, но волки стали меня даже узнавать, шевеля хвостами как дружелюбные собаки, и помогать как хищники, растаскивая ублюдские бородатые вонючие тела по лесу.
Предначертанная война не стала мне больше казаться ужасом, а лишь очередным этапом моего существования, который нужно пройти, выдержать. К тому моменту я уже знал, что не только ветер может выть и волк, но и человек от своего бессилия и страха. Я перестал бояться, и от этого мне стало легче выжить. В слепой войне я почувствовал себя частью большой волчьей семьи. Это спасло меня. Страха больше не было, пусть и на подсознательном уровне. Но не каждому из товарищей по несчастью повезло так же, как и мне. Им все-таки пришлось стать жертвами войны.
Настоящими тварями там были только люди по ту сторону, не волки. Все очень долго зря их боялись. Тратили силы на каждый вздох, пропитанный отчаянием и тревогой за свою жизнь. Мясом мы были выброшены не для зверей…
Глава VIII
Я много думал о своей дочери и о ненависти, которая теперь плотно поселилась в голове Алены. Размышлял об отце, его болезни и о том, что он ни разу не навестил меня, от чего ощущение от нашей последней встречи – все более мерзкое. Кажется, уже первые слова о семье были всего лишь планом бросить меня под жернова разборок криминальной машины. Но больше всего меня поглощали думы о моей любви. С новым возрождением к жизни я ощутил острое желание увидеть любимую женщину, дотронуться, поцеловать… И еще хуже было поселить в себе новую надежду, представляя, как этот вулкан чувств пронесется по моему телу, исцеляя его мгновенно, как эликсиром жизни.
Но я ей обещал. Обещал навсегда исчезнуть и не появляться. Именно так я и должен был ей доказывать свою любовь. Но темная душа просила новую порцию чудес. Мне все сложнее было сопротивляться этому зову. И боль одиночества накрывала все чаще, особенно когда я почти выздоровел. Покров из обмана и лжи для собственного сердца наступал каждый день, когда я оставался один с мыслями в диалоге. И днем и ночью. Это кружево страха оплетало меня все плотнее и плотнее. Страх был связан с тем, что я могу сорваться. Вновь попытаться положить все к ее ногам. Не только сердце на порог, но теперь и остатки души.
Моя жизнь стала сплошной непогодой, где порывистым ветром сдувает не только чувства и отношения, но и само существование. На край. И каждый раз приходится выцарапывать себе шанс продолжить свою биографию. Но ничего не меняется. Все те же туманы окутывают душу и слова о невозможности любить, как горький океан. И как бы я себе не врал, я не мог забыть ее одну. Ту, от которой предательски пульсируют виски, когда я думаю о ее губах и о ее запахе. И это до ужаса страшный прогноз вновь. Эта роза свела меня с ума и продолжала колоть шипом даже на расстоянии. Словно он остался во мне, как осколок мины. И ныл. Но ни разу, ни единой думы у меня не было о той, с кем я прожил целых восемь месяцев в Германии. Ни одной мысли о Лиде и ее бестолковом ожидании.
Бесконечный самообман, где ржавой болью пронизаны все жилы, и где память скребет по нервам, где ненасытная глупая грусть давит на грудь; и эта любовь, которая пришла неизвестно откуда, как ветер в мою жизнь, и закружила меня волчком под фиалковым небом; и сбивающийся ритм сердца при упоминании ее имени; и глаза с легкой зеленцой в памяти яркими вспышками любовной киноленты, как самый любимый фильм, просмотренный до истирания пленки; и бесполезные мечты о любимой девушке рядом, самой светлой и самой прекрасной, забыв все дерьмо. Сердце вновь ждет любви. Но с ним проще договориться, чем с телом молодого мужчины. Я все сильнее ощущаю, что хочу близости с женщиной. И, похоже, с любой.
Самое банальное решение, которое могло мне прийти в голову, – это секс с проституткой, чтобы утолить жажду женского тела, насытить хоть ненадолго и душу в желании любить, чтобы не сорваться и не нарушить обещание, данное любимой женщине. Мне приходилось между перевязками и уколами раскрашивать в сотни ярких красок серые дни, похожие друг на друга.
В доме были и телевизор, и ноутбук, но долгое время я не включал ни то, ни другое. Я садился напротив панорамного окна и наблюдал за природой, которая томилась за стеклом. Час. Два. Три. И все тот же скользящий взгляд в пустоту. День сменяет вечер. И вот уже и вечера за окном нет. Его накрыла черная жгучая ночь. Прилипшие к стеклу ночные бабочки поутру, как обычно, рассеются. Я даже не замечу, что ночь перетекла в безрадостный очередной рассвет. И только боль напомнит снова, что я забыл принять таблетки.
Я поздороваюсь с новым днем, скривив губы. Вопьюсь затяжным поцелуем с желтой осенью, у которой смущенной волной зальется душа. А у меня внутри все так же пусто. И только глаза, вобравшие в себя все красоты неба, по привычке, молча расскажут об этом всем тем, кто встретится со мной взглядом. Все тот же одинокий вечер или осенний лист, отпрянувший с дерева, или безотрадное солнце, еле-еле испускающее тепло. А потом я психану от унылого вида нескончаемой осени и зашторю окно. Продолжу тонуть в трясине своего несчастья. Только уже без неба, солнца, осени за окном. Только неугомонный ветер слышится за непроницаемым полотном. Лишь спелый ливень заставит меня вновь отдернуть шторы и посмотреть в окно. Лучи редкого солнца выдавят из меня улыбку. Моя хандра затеряется во мне ненадолго. До очередного вечера, где я буду ждать колыбельную от черной жгучей осенней ночи. Но она вновь меня обманет, не выпустив на небосклон забытую мною луну.
Больничный в доме Петра дал мне возможность снова побыть наедине с самим собой. Здесь тишина была абсолютной. Без звуков города, машин, голосов людей. Только трели птиц и то еле слышные.
Через неделю скитания по всем углам дома в попытке найти гармонию я все-таки начал включать телевизор и ноутбук. И если первое из них глушило идеальную тишину, то второе мирно сосуществовало с тишью деревянных стен. Все чаще я ловил себя на мысли, что мне не хватает чего-то. Помимо того, чтобы утолить мужские желания. И тогда оставшиеся дни больничного в охотничьем доме Петра стали для меня штабом сетевой стратегии: придуманный никнейм и возможность переключить мозги компьютерным моделированием военных действий в игре от мыслей о любви. Виртуальная жизнь помогала мне не считать бестолковые дни. Они пролетали намного быстрее в игре, чем тогда, когда я пытливо всматривался в панорамное окно.
Даже хозяин дома одобрил мое новое занятие. Военная стратегия показалась ему достаточно интересным способом размять воспаленный мозг, забыв о переживаниях. Хотя, на самом деле, я думаю, что ему просто надоело в каждый его приезд наблюдать, как на повторе я смотрю одни и те же фильмы. Игра же свела на нет все просмотры любимого кино.
– Все играешь?
– Да. Играю. Достаточно интересно. Знаешь, это впервые в моей жизни. Я никогда не играл в компьютерные игры. Не ожидал, что это увлекательно.
– Все в жизни бывает впервые. И как успехи? Ты стал уже военачальником?
– Не все так просто. Но я иду к этому.
– Ты хоть обедаешь? Как не приду… ты все с ноутбуком обнимаешься.
– Но это тебе явно нравится больше, чем “Интердевочка”2. Я прав?
– Так точно! – он подмигнул мне. – Несколько непонятна твоя любовь к такого рода фильму. Мне кажется, что шлюхи тебя должны были достать еще в начале твоей карьеры.
– При чем тут шлюхи? Фильм – драма о судьбе человека.
– Я помню твою любовь к таким фильмам. Но разве этот фильм из этого рода?
– И этот. Драма. Повторяю.
– Драма… Судьба… Не смеши меня! В чем тут драма? Что избалованная девочка решила заработать себе денег на безделушки? Имея и кров, и еду, и работу уважаемую, и маму. Ты считаешь это драмой? Где у нее получилось ухватить счастливый билет и уехать за границу. Но…
– Но блядская натура берет свое?
– Именно так. Бывших и тут не бывает! И, к твоему сожалению, я прав. Главная героиня фильма пришла к тому, к чему и должна была прийти, встав на передовую своей полюбившейся профессии. Разве не так? Она получила именно то, что и заслужила! И, даже исполнив мечты, осталась такой же обычной шлюхой! Она не смогла убежать от выбранной сознательно судьбы. Изменился лишь антураж вокруг шлюхи, но не сама шлюха.
– Все четко. Все прозрачно.
– Без воды! Ты ее не любишь.
– Ты прав, я всегда предпочитаю понимать, а не догадываться, – я впился в голубые глаза Петра с пыткой. – О фильме ты сказал очень ожесточенно. Не уважаешь людей, которые не могут побороть свою натуру?
– Что-о?! – он злостно прорычал. – Да, пожалуй! Мне сложно понять людей, которые стремятся к чему-то и делают неблаговидные поступки под предлогом этих мечт, а потом, добившись этого, они продолжают… Что им не хватает?! Самодисциплины?
– Возможно, не хватает порки.
– Не уверен, что ремень поможет… Подобные истории всегда сравниваю с мультиком о старике и золотой рыбке. Мало! Мало! Мало! В итоге можно остаться с тем же корытом.
– Кажется, больная тема?
– Да какая там тема! Одно сплошное недоразумение.
– А мне… Считаешь, что мне нужно довольствоваться той информацией, которую ты мне дал?
– Тебе совершенно ни к чему знать больше. Скажем так, все, что тебя касается, – ты знаешь. Остальное…
– Хы. Что ж! Знаешь… Никакая игра не отвлекает от женщины.
– От определенной? Или абстрактной?
– Я бы сказал… что сейчас это слово – любая.
– Женщину захотел? Я так понимаю, ты поправился окончательно. Ну и как ты, в целом?
– Вроде неплохо, но все равно слабость чувствую. Хотя столько времени прошло…
– А ты что хотел? У тебя такие раны были. Каждая из них сама по себе смертельная. Но ты везучий.
– Думаешь, что в везении дело?
– Не знаю…
– А Шеф когда приедет?
– Не думаю, что он приедет. Да и лучше будет тебе самому после полного восстановления. Сам понимаешь, он не одобрил твою выходку. Пусть сменит гнев на милость.
– Выходку? Это даже смешно! Он получил то, что хотел. Остальное – мое желание. И поверь, оно было добровольное. Столько времени уже прошло… Он мог хотя бы позвонить.
– Ты ведь его хорошо знаешь! Зачем ждать того, что ему не свойственно? Родителей не выбирают. Ведь так?
– Ты и об этом знаешь?!
– Знаю.
– Снова скажешь, что работа такая?
– Не скажу. Повторяться не буду.
– Родителей не выбирают. Ты прав. Но и почитание надо еще заслужить, а не получить его в награду за то, что он меня типа усыновил однажды! Я многие годы терплю от него лишь холодный ветер.
Петр не стал мне отвечать. Да и сама фраза не подразумевала ответа. Она была ближе к философии понимания отношений отца и сына. Тем более таких странных и достаточно острых. А он не имел и этого.
– У меня для тебя подарок, – прервал тупую тишину Петр. – Я не знаю… Правильно ли я делаю. Но, по-моему… Ты мужик! А мужику надо женщину, – а потом добавил. – Любимую! Что думаешь?
За его спиной показался женский белокурый силуэт. Мое сердце бешено забилось, ведь мне показалось, что это Надин. И когда Петр с широкой улыбкой сделал шаг вправо, чтобы освободить обзор, то передо мной распустилась божественной красоты бордовая любимая роза. И я поплыл. Вновь поплыл в мир любви.
– При-вет, – очень тихо сказала она и улыбнулась.
В моей груди начался пожар. Я ощутил, как стало внутри горячо, как не могу скрыть дрожащего волнения перед ней, и как заиграли фанфары вселенской разлуки, а глаза озарились счастливым блеском. Замерзшая душа без любимой розы начала свою капель. И восторг, с которым я встретил Надин, был криком, только сдержанным, в глубине самых потаенных надежд на воскрешение наших отношений.
– Я вижу ты так рад, что прирос к полу?
– Не ожи-идал…
– Встречай свою девушку. Я уеду ненадолго. Сидите тут тихо. Хорошо? Я же могу на тебя положиться?
– Ненадолго? Это сколько?
– Ты вошел в кураж?
Этот вечер мы встречали вместе с Надин, как тогда в колонии, когда вокруг нас был деревянный сруб и такие же ранимые чувства. И словно не было всех этих лет, будто эта любовь продолжалась. Только взгляд Надин теперь был более степенный и дерзкий. В нем не было девичьего задора. Передо мной была в самом расцвете своей красоты темно-бордовая роза. Ее аромат стал еще глубже.
Глава IX
Мы долго были рядом друг с другом как чужие. Она меня боялась, дрожала как тепличный цветок, вынесенный из помещения в непогоду, скукоживаясь на глазах. А я, покрытый с головы до ног волнением, не мог сделать первый шаг, чтобы разрядить атмосферу. И тоже был в немом ожидании.
Она тихонько села на край дивана, рядом поставила свою сумку, а руки сложила как пионерка на колени и стала изучать дом и меня. И пока она это делала, ее глаза становились все грустнее и грустнее. А когда они встречались с моими, Надин виновато опускала их в пол, часто-часто моргая.
Я почему-то не считал минуты, которые затянулись. Каждую секунду я не мог поверить, что рядом со мной самый желанный цветок в мире. Сомнения в реальности происходящего прожигали меня насквозь. Мысли в голове не умещались. Было однозначно только то, что запах розового масла в этой комнате. Он снова рядом.
– Любимая… – все-таки произнес я сиплым голосом.
Ее лицо озарилось. Она услышала то, зачем сюда приехала. Почувствовала вновь себя особенной и неповторимой. Услышала тот самый сладкий нектар. Ощутила, как разгорается во мне непотушенный огарок несостоявшейся в прошлом любви.
Надин видела, как мое окаменевшее лицо медленно расплывается под чувством, вновь наполнившим тело. Она впитывала счастье, которое струилось между нами плотным потоком. Музыка под названием любовь лилась в сердце рекой. Каждый в этих волнах страсти ждал что-то свое. Вуаль из невзгод падала. Вокруг ничего не существовало. Только я, она и моя любовь к ней. Вновь.
Застенчивые минуты сплетались в наши первые аккорды очередного витка отношений. Заждавшееся тело по нежным прикосновениям женщины отзывалось новой порцией волнения. И запах, которым эта роза наполнила комнату, сводил с ума. Кружил голову. В этом головокружении я пытался совладать с собой под ее обжигающим взглядом. Частое дыхание. Выстраданные вздохи и выдохи. Стук измученного сердца. Отсутствие слов. Разбросанная страсть вокруг. Покусанные губы от смятения, ведь казалось, что наша любовь давно отцвела, как сады вишни. Но сейчас, я снова ощущал аромат ранней весны в предвкушении распускания почек.
Я встал и вновь пригласил ее на танец. По нашей уже сложившейся традиции. Первые прикосновения. Нос, зарывшийся в ее белые локоны. И сумасшедший запах заветного розового масла. Холодные пальчики Надин в моих горячих ладонях. Губы, гуляющие в районе ее шеи. И больная любовь, кричащая фортиссимо навзрыд. Вновь. Да так, что глаза пронзает боль, и в искажении кривится ироничная ухмылка. Но это для меня. Это от нее скрыто. Потому что она тает в моих объятиях, не видя этого.
– Я так соскучился… – прошептал я сквозь застывшие слезы.
– И я… – томно ответила она, прижимаясь еще сильнее.
И это все, что мне нужно было знать, чтобы вновь отдаваться ей без остатка, не думая о завтрашнем дне.
________________________________________________________
Все дни напролет мы много разговаривали. Нам было что друг другу рассказать о том времени, пока мы были далеко. И несмотря на то, что она так крепко прижималась ко мне в первую встречу после долгой разлуки, все равно держалась на расстоянии. Боялась. Только я не понимал, чего именно. И спросить не мог. Тоже боялся… Услышать не то, что бы я хотел.
Каждое утро начиналось почти одинаково. Надин садилась на диван, надвигая большой свободный свитер на поджатые к телу ноги, и сидела так вблизи камина, обхватив кружку с какао двумя ладонями. Она была такая милая в этом коричневом свитере вязки лапша и шерстяных носках, натянутых аж до колен.
Мы не включали телевизор. Я забыл про ноутбук и игру, в которой отсутствие на сутки почти равно плену на войне или смерти. Даже музыка была очень редким явлением и то на пару минут, пока очередная порция частых переглядываний глазами, улыбок и легких прикосновений не появлялась между нами. Ни намека днем на то, что мы давно состоим в сексуальной связи. Лишь ночью мы могли забыть об обидах и недосказанности, отдаваясь сполна этой страсти. И только полуголые осенние деревья были свидетелями этого безумного влечения, накрывающего предательски нас с головой.
И снова начиналось утро, возвещая, что еще один день из отмеренной недели любви закончился. И безбрежный океан чувств, разливающийся ночами, будет спокоен до очередного вечера. До следующей осенней жаркой пурги в постели с любимой женщиной.
Очередным утром меня разбудила гроза своими артиллерийскими залпами. И я тотчас подскочил голый к оконной раме и замер от красоты осеннего утра. Непогода клубилась до одурения крикливо. Густым плотным волшебным духом накрывало еще не проснувшееся утро. Края облаков дышали сладостной прохладой. Поблекшие листья сыпались с высоких крон деревьев, сорванные шальным ветром, и капали слезы с них по уже давно ушедшему лету. Вновь громыхала гроза, размазывая в мутном небе птичий помет. Шорохи музыки осени будили воображение по-особенному, когда зашелестела листва, расщедренная уже свирепым ветром перед бурей, когда ливень начинал падать на плечи леса, и когда где-то вдалеке какая-то хищная птица выражала свое недовольство приближению осенней непогоды громким криком. Но лучше бы горизонт был восхищен багряно-огненным рассветом, где он закрасился бы жирными мазками яркой палитры осени. Небо зарумянилось бы огненными пятнами, и вялое солнце покрыло бы рыжую осень золотом, и кроны раздвинулись бы, чтобы показать это великолепие.
Я продолжал наблюдать, как лиственный ковер под сильным дождем отплясывает свои грустные танцы на земле. Осень начисто смывает остатки ярких красок, забытых летом. В этом ей помогает безжалостный гром и блюз дождя. Но деревья противятся приближению холодов и в сопротивлении качаются в разные стороны, не желая примерять другие наряды.
Стоя у окна, я не заметил, как сзади подошла Надин и обняла меня. Я вздрогнул.
– Ты чего голый стоишь?
– Гром. Ты слышишь?
– Да-а.
Я повернулся к ней и поцеловал. Она была такая горячая, насквозь пропитанная теплом пухового одеяла. И теперь дарила его и мне.
– Любимая, расскажи мне…
– Что рассказать? – глаза ее налились влагой.
– Как ты жила это время без меня?
Мы включили прикроватную лампу с тусклым светом и обнялись уже в кровати. Голые под пуховым одеялом, рассматривая бесконечные миллионные капли дождя за окном и яркие молнии. Я крепко прижимал Надин, оберегая ее от всех злых и холодных ветров осени, бушевавших за окном. Я не желал заветрить ни единого лепестка прекрасной розы, поправляя каждый раз сбившееся одеяло.
– А что рассказывать, Рустем? Все, как и раньше. Муж. Но ты ведь не это хочешь знать! Я права?
– Думаю, да. Ты правильно понимаешь. Я хочу знать…
– Ты хочешь знать, почему я т-тут? – она прервала меня дрожащим голосом.
– Да.
– Я запуталась. П-просто запуталась… – и она заплакала.
Надин плакала и не могла остановиться. Захлебываясь, пыталась что-то говорить. Рассказывать мне о той жизни, которую она не захотела оставить ради отношений со мной. Кажется, эти слезы были откуда-то из глубины души. Они катились из ее глаз бешенным потоком. Ливень начался теперь и в ее теле. Дождь из невыплаканных обид и боли за все дни, в которых она чувствовала себя несчастной. Через град слез она пыталась рассказывать, как потерялась в своих сомнениях и мечтах, как разрывалась на кусочки от несвершившейся в ее жизни любви, о которой я ей говорил от своего имени когда-то; что она пыталась понять, что чувствует, и что ее волнует… Надин говорила много о том, что ей все стало в тягость в ее серой жизни, и как боль в груди не унималась; что по ночам ей снился тот трепет, с которым к ней прикасался не муж, а я. Она плакалась в моих объятиях об ошибке, оставшись с ним. Говорила, как боялась себе признаться, что пропустила настоящую любовь. Много слов было о страхе, что я не прощу ей обид и той боли, которую она мне дала за любовь к ней, устроив из последнего свидания грязное мерзкое шоу. Она плакала и прижималась все ближе, пытаясь сквозь стук моего сердца и дыхание понять, верю ли я ей, хочу ли я еще раз впустить ее в свою жизнь, без страха вновь быть распятым.
Я успокаивал ее, нежно дотрагиваясь до лица, смахивая слезы. Я говорил ей, что все уже давно забыл, что все отпустил и не помню плохого. И хоть я и врал, но я, и правда, был готов это не вспоминать.
Я тоже стал ей многое рассказывать: что только рядом с ней мои плечи расправляются в полную силу; что я чувствую себя особенным, когда она рядом со мной; что она – мое лекарство от всех жизненных обид и горестей; что боль, которая разрывала душу, мигом кончилась, когда я вновь вдохнул аромат ее розы. Я говорил, как я хочу стать для нее тем самым, с кем она почувствует себя счастливой.
Я много ей рассказывал о своем чувстве, которое плотно поселилось в моем сердце и разуме; как я мечтал хотя бы еще раз прикоснуться к ее коже и ощутить на своих губах вкус любви. Я говорил ей много о том, как запутался в днях после ее ухода из моей жизни; как первое время сходил с ума и думал, что не оправлюсь; как искал похожую на нее и не находил. Говорил ей о том, как шарахался по жизни, словно во тьме ночной среди потухших звезд. Как мне казалось, что я потерялся в огромном мире, где все другие женщины ничего не значат, кроме нее одной. Как не хотел жить без ее запаха, пытаясь его забыть; как вздрагивал от каждого звонка телефона и сообщения в надежде, что она позовет; как в этих страхах стены дрожали вместе со мной. И как без нее рухнул мой мир…
Она меня слушала и успокаивалась. Ее покрасневшие от бесконечного потока слез глаза высыхали. Наполнялись светом и искрами. Я дарил ей понимание о ее исключительности и божественной красоте. От этих слов она озарялась все больше, румянец на щеках от соли слез становился все бледнее, а губы ее – полнее в предвкушении жаркого поцелуя после большого признания в любви.
– Знаешь, любимая… Я во сне ждал очередное свидание, выдуманное моим разумом, с тобой… А на рассвете вновь тебя терял. И это было похоже на муку. Сон рассеивался, и оставалась пустота.
– Ты меня смущаешь.
Я лишь улыбался. Мне так хотелось ей говорить о любви бесконечно долго, чтобы я был такой один во всей вселенной, который замучил любимую девушку признаниями. Мне хотелось, чтобы она прочувствовала, как много значит для меня. Я говорил ей о том, как я дышу ей, даже на расстоянии.
Я благодарил ее за то, что я встретил ее однажды. Что сразу понял, насколько она особенная в моей жизни. Не прошел мимо. Окунулся в этот океан страстей. В соленую пучину без дна и краев. И пусть я был весь исцарапанный, когда вошел в этот океан и ощутил каждую рану жжением, – я не жалел о случившемся. Я очень хотел, чтобы она теперь не боялась быть рядом со мной.
Еще я говорил ей о том, как беспокоился навсегда потерять ту нить, которая связала нас когда-то. Как, несмотря на то, что переживал и страдал, мечтал быть с ней. Я изливал ей душу о бессонных ночах, в которых тонул без нее. И как в бреду я бродил по пустыням в поисках воды, потому что именно она была моим спасительным кувшином. В моих рассказах было много слов о холодных, одиноких днях, где я пытался утопить горе с другими женщинами или окунуться в работу. Говорил ей даже про отношения, которые начинал в иной стране, переключившись на другой прекрасный и не менее достойный ароматный цветок. Но забыть ее был не в силах. Хоть и хотел…
Осень продолжала стучать в окно дождем, а мы все еще разговаривали. Она просилась в гости. Но этот вечер предназначался только для нас двоих: Надин и я, я и Надин. Небо плавно спускалось туманом к вечеру. Израненные грозным ветром листья врезались в окно и прилипали на стекло как распятые. Погода безумствовала уже который день. Осень напоминала каждую минуту о своем нраве, рассыпая повсюду увядающее грустное золото. И ветер натужно что-то завывал протяжно, когда осенняя мгла озарилась закатным заревом. Янтарный свет вечернего разлива осветил комнату, и дивный закат багровым шелком расстелился по небу. На его струнах осень закачала уходящий вечер в колыбели, пытаясь доказать, что не такая уж она и вредная.
Наступление очередного вечера означало, что скоро будет трепетный любовный экстаз. Наши тела сольются в единое. В полумраке стонов нам будут завидовать и дождь, и сама кромешная ночь средь звездного молчания. И лишь ветер, чтобы не завидовать, станет активнее гнать тучи на край света – будет тужиться изо всех сил, вдохновенно дышать чаще и яростнее. А сама осень начнет особенный бал, где закружит лиственные метели, флиртуя. Будет оставлять везде и всюду свои рыжие поцелуи, потому что и она не хочет сегодня уснуть в печали, не дождавшись своего кусочка счастья. Пляска смерти последней листвы продлится совсем недолго, потому что это – всего лишь каприз. Мимолетный каприз осени, где солнце наконец-то изойдет кровью, заходя за горизонт, польщенное осенней серостью, а ночь повесит на окна шторы, выпустив гулять свободный месяц на небосклон, который будет долго безмятежно спать, пока задумчиво не загрустит и о своем кусочке счастья, вспоминая, как загляделся небом, в котором был красивейший закат, который ушел в вечность.
Надин нежно постанывала и вздрагивала от любых моих прикосновений к мочке ее уха. Она пылала и прикусывала нижнюю губу. Я шептал ей, что люблю ее и спускался ниже, проговаривая это каждой ее клеточке шелковистой кожи. Осыпал поцелуями ее желанное тело. Вел рукой по всем чувственным изгибам. От моей нежности ее соски горели, становились упругими холмами, которым я дарил райское блаженство, когда смело целовал их беспредельно долго и страстно. Душа трепетала, когда она прижималась к моему торсу обнаженной пылающей грудью до дрожи моего тела в напряжении.
Бутоны ее губ маняще дразнили. Она плавно скользила ими по моему лицу, и я ощущал аромат страстной закатно-красной розы в самом пышном ее цветении, когда лепестки все раскрыты максимально сильно, и запах вырывается наружу, словно плавный бесконечный утренний шепот росы.
И раздвинутые ноги Надин, между которых плавно играют тени. Ее разгоряченно дикий взгляд, приглашающий на безумный плотоядный танец, где сомкнутые губы и касание рук до замка из пальцев, где сладкой негой наполняется страстная ночь, где есть только она и я, где чувственность, похожая на взрыв, доведенная до предела, и где мое дыхание и ее сливаются в одно.
– Любимая…
– Мммм…
Я, чародейски плененный пылкой розой, медленно иду к безумию, потому что, прикасаясь к ее губам и трепетным лепесткам, чувствую ядовитый дурман. Как опьяненный волнительно задыхаюсь посреди томного утра, перетекающего в утомленное. Мои шальные пальцы с нежностью трогают чашу румяной розы, охваченную огнем. Ее сладкий и терпкий аромат уже не просто струится на смятых простынях под страстью чувств, а изливает нектар. И беспокойный такт, в котором сбивается ритм дыхания, а крик наполняет тело в приближении экстаза. Я все глубже и чаще проникаю в любимую женщину, открывая свои еще не выпущенные эмоции через край. Перенапряжение в кровати от многочасовых сексуальных сцен, ее треск. Вокруг нас только воздух, который выпит до дна.
Надин подбежала к окну и с шумом его распахнула. Она хотела надышаться свежим морозным воздухом осени. Он дурманил своей чистотой. Надин припала к свежести этого воздуха своими пухлыми губами, как будто целовалась с ним взасос. Она шевелила ими и томно закрывала глаза, качаясь у окна. Ее брошенная тень на полу улыбалась и тихо завидовала, что была свидетелем маленького ночного счастья. Ветер ласкал тело Надин, как ласкает своими руками обезумевший мужчина от желания обладать любимой женщиной. Каждый ее изгиб, каждый сантиметр тела прекрасной розы не оставался без внимания этого распутника.
В сумраке прекрасного осеннего утра Надин пленительно и чарующе раскрывала свой бутон. Окутанная свежим воздухом, она постигала усладу, сравнимую с бесконечностью. Утро накрывало ее тело нежным прохладным бархатом. Она даже не дрожала. В тиши я слышал только шелест позолоченных листьев и дыхание любимой девушки. Воздух жаловал сегодня особенным волшебным ароматом. Надин своим телом охмуряла сырую осень и небесную просинь. Да так, что озябший печальный месяц захмелел как-то резко и приуныл. Расплакался, уходя на покой до следующей ночи.
Надышавшись любовью, Надин закрыла окно и прыгнула в кровать. Уже через пару минут она уснула, а я грел ее холодные руки. И… был счастлив. Вновь.
Глава X
Прошло пятнадцать дней. Двое мужчин пересекли порог охотничьего дома. Они были немного взвинчены, но так и бывает после разрешения каких-либо проблем.
– Как ты думаешь, девушка твоя спит?
– Кажется, да.
– Уверен?
– Да. Я слышу даже отсюда, как она сопит.
– А ты не хочешь спать?
– Не знаю. Я бы выпил. Мне кажется, что магнитные бури не дадут мне уснуть.
– А я подумал, что… Может быть, ты переживаешь смерть, – Петр впился в меня тяжелым взглядом.
– Хы. Пережить смерть невозможно, – я надменно и равнодушно усмехнулся, ответив таким же взглядом.
– Снова шутишь? Я о том молодом человеке…
– Скорее, умничаю, – улыбался я. – Я понял о ком ты.
– Ты можешь… Можешь… – Петр, неестественно для себя, мялся в словах. – Рассказать мне… Пожалуйста… О том, что ты чувствуешь, когда-а убиваешь? Ощущения на руках… И как ты с этим живешь? – спросил он внезапно.
– А ты… Ты не убивал?
– То война. Это другое!
– Разве? А мне кажется, что убийство всегда остается убийством, даже под предлогом войны.
– Это все красивые слова. Лирика. Меня интересует, что тут! – и он кулаком постучал по груди. – Тут! И не лично мое отношение. А твое!
– Хы. Так, значит, ты уже определился с героем своей книги?
– Тебя не провести.
– Так это интервью? Где же блокнот?
– Я и так запомню, – неторопливо произнес Петр, впившись в меня вновь ничего не выражающими глазами.
Я приподнял ладони вверх и стал рассматривать свои руки, пальцы, линии на них. Крутить в разные стороны, пытаясь что-то ощутить. Но ничего не было. Руки как руки. Обычные мужские ладони. Возможно, чуть более массивные, чем у среднестатистического мужчины, и волосатее, со стертыми костяшками и где-то излишне натруженные до жестких непроходящих мозолей, но вполне симпатичные. Красивые прямые пальцы, аккуратно подстриженные ногти, а внутреннюю часть ладони украшают глубокие четкие длинные линии.
Он хотел от меня услышать: что я мучаюсь; что чувствую онемение на обожженных ладонях от убийства; что аллергией по телу проходит дрожь от металла, которым убиваю; что глаза мои от каждой смерти становятся все больше помертвелыми; что мне хочется от боли вскрыть себе вены; что я пылаю в агонии ночами, а дух мой в смятении; что мне хреново, когда мои моральные нравственные ценности и необходимость убивать бьются между собой; что не могу отмыться от крови, и она не сохнет на моих руках; что все дни у меня пустые и тянутся как годы, а плоть моя давно гниет от горя.
Он хотел слышать мои раскаяния: что я заблудший раб своих нескончаемых грехов; что сны мои страшные и в кошмарах; что стены сужаются и обступают со всех сторон, а дьявол плотно уселся мне на шею; что вороны, летающие надо мной, громче вещают, чем над другими, – поют песни о гибели; что камень мой на душе растет с каждым убийством и становится все тяжелее; что я – зверь, не знающий преград и не ведающий пощады; что я чувствую себя отверженным в этой жизни и исчерпанным до краев понимания; что свой сосуд души я уже давно разбил; и что, в целом, жизнь моя мрачна и в вечном тумане, а тьма вселяет в меня страх перед будущим.
Ему было интересно, что я чувствую от прикосновения с металлом оружия: как воздух режет упругая заточенная сталь, или как громкий щелчок взведенного курка вводит меня в невменяемое состояние отрешенности. Он любопытствовал сверх меры, наслаждаясь раскаянием палача. Петру был нужен рассказ о смерти, которая щерит свою пасть и науськивает меня на новое убийство – воет и просит новых жертв. А также небольшие комментарии о крови, ее запахе. Но кроме того, что она плохо пахнет и что красного цвета – мне добавить было нечего. Рассказать я мог лишь то, что пережил сам, и то в недавнем времени. Например, как чувствовал мерзко-сладковатый вкус крови в горле и ощущал, как она без стеснения там хлюпает.
Для меня это была очередная постановка, где на лице пара масок. Настоящие чувства выключены, а душа с кляпом во рту. Сценка, где я ему давал те эмоции, которые он от меня ждал. Я играл тот спектакль, о котором просили: здесь были и дрожь, которая надвигается волной от предвкушения смерти; и отчаяние, которое истомно кричит в груди; и обжигающий сухой мороз по коже, когда кто-то испускает дух; и мысли о том, как тревожит даль будущего, в которой пустота. Итогом всего этого становится потрепанный ложью собственный мир, который засыпается мною же наркотиками, как белым снегом, скрывая горы трупов до весны. Под весной он мог понимать, конечно же, припадки совести. И одержимость. Одержимость убивать. Невиданная страсть, которая обостряет до предела накал внутри меня: как по венам разливается дурман с желанием убить; как чувства еще хорошего меня сбиваются в ком и прячутся от плохого меня; и стонет душа, покрытая огнем…
И он получил все эти описания. То, что я чувствую. Будет правильным уточнить эту фразу – то, что я должен чувствовать. Но не то, что есть на самом деле – не мою жизненную прозу, вымазанную кровью очередным закатом бесконечного пустого дня. Ведь закаты, которые я встречаю в своей жизни, не мутнее и не бледнее, и краски не теряют свою яркость. Скорее, наоборот: опыт прожитых дней все больше зажигает в зеркальной дали неба звезды, и каждый раз эта дивная красота неповторима – горизонт взрывается перед моими глазами огнем, в котором я не вижу кровавых красок. Только догорающее солнце, объятое пламенем, и уходящий устало свет.
– Не устал ли ты так жить, Рустем? Почему ты это сегодня сделал? Ведь ты мог его отпустить.
– Все мы по-своему устали… Не правда ли? Но работа есть работа. Ты вроде так говорил?
– Это не была работа!
– Разве?
– Так точно! Ты просто убил из мести или какого-то похожего чувства.
– Ммм. Я и забыл. Тогда, да. Ты прав. Наверное, мне стоит пойти на его убогую могилку и положить пару цветов, словно я раскаиваюсь. Как думаешь?
– Рустем! Зачем ты играешь роль больного психа?
– Когда нужно чтобы тебя считали психом, нужно всего лишь озвучить правду. Ну, а насчет отпустить, – равнодушный океан в моих глазах выплеснул огромной волной ответ на Петра. – Нет! Не мог…
– Почему? Объясни, почему?! – он сморщил лоб в нетерпении.
– Потому что легче всего быть под маской именно психопата.
– Любопытно!
– Хы. Я тоже так думаю. Правда, психопаты убивают бесцельно. Просто так, кажется.
– Я не психиатр. Я не в курсе причин. Но и то, что я видел, подпадает под это. Что-то звериное было…
– Определись, что ли! Псих или зверь?
– А тебе что самому больше нравится?
– А это не так важно. Что-то одно всегда приедается. Так что насчет главного героя? Тебя устроит такой ответ?
– Одни вопросы! Придется слегка додумывать образ.
– На то ты и автор. Уже есть главный герой. Осталось дорисовать весь сюжет.
– А зачем? Все и так красиво. Дорисовывать придется только мелкие детали, такие как… Над этим еще нужно подумать как следует.
– А название? Оно уже имеется для такого херового романа?
– Почему херового? Неужели ты думаешь, я не смогу…
– Роман будет хороший, а герой – херовый. Извини, если ты выбрал главного героя в виде меня, то иначе и не скажешь!
– А это идея! Херо-вый роман! – Петр провел ладонью по лицу и буквально замер, обхватив пальцами выступающий свежевыбритый синюшный подбородок.
– Хы. Ты это серьезно?
– А почему нет? Ты только послушай версию! Она любопытная! Херовый – не с точки зрения плохого романа, а как акцент, что роман о человеке, то есть главном герое. А герой – это херо. Я в школе учил немецкий язык, с английским не очень, но помню, игра такая была американская. Про героев.3 Не играл?
– Я с играми на «ты» только с недавних пор, как знаешь… – я пожал плечами. – Значит, Херовый роман?!
– Однозначно, Херовый! Надо запомнить! – он с воодушевлением подмигнул правым глазом и озарился.
Мне было сложно объяснить Петру, что я не вкладываю что-то особенное в смерть, как другие люди. Как что-то таинственное и страшное. К чему невозможно прикоснуться. Для меня это такое же действие, как поесть, попить, как бы грубо и безнравственно это не звучало. Просто я вижу в убийстве причинный смысл. А не сам факт. Личный довод для меня. Конечно, если это не касается работы. Тогда – вне личного мнения. Только работа. Без чувств. И к этому я тоже долго шел, отбрасывая человеческий фактор с наличием чувств и душу. Мне не нужны пытки, мучения. Нужен только факт. Смерть как данность и побыстрее. Финишная прямая. В ад. Для жертвы и меня самого.
Однажды я пустил в свою душу волка. Сознательно. Чтобы оправдывать свои злодеяния звериной сущностью. Потому что долгое время не мог уложить в своей голове, как я хладнокровно расправился сначала с родным отцом, а потом еще с несколькими людьми, в угоду перспектив работы с Шефом. Волк хорошо прижился в моей душе, что многие годы меня даже не ломало от убийств и других пороков. Вся моя правильность, которую воспитывала во мне любимая бабуля, канула в забытье. Но животная натура совершенно бесхитростная. И именно потому из меня многие годы был только хороший исполнитель. Без собственного мнения. Я просто беспрекословно подчинялся. Не умел играть, да и не хотел. Мой статус преданного пса меня полностью устраивал.
Но, к сожалению для моих жертв, жизнь я проживаю не волчью. Маска зверя прячет под собой всего лишь человеческую сущность. И, пожалуй, очень слабую. Неспособную прощать, когда это жизненно необходимо, и наоборот. Зверем быть или в маске психопата намного проще в такие моменты. Свое же истинное лицо я, пожалуй, оставил только для женщин. Но желательно одной. И навсегда…
Любовь однажды села напротив моего тела и начала медленно снимать все мои маски, плотно вросшие в лицо. Она даже не боялась увидеть под ними что-то неожиданное. Чувства оголяли настоящего меня, которого я заковал под плотную броню. Потерявшись в ста масках, я стал безликим. А когда я наконец увидел себя настоящего, кажется, что я испугался. Еще больше. Ощущать себя психом или зверем было проще.
Быть исполнителем любых сложных убийств долгие годы, не вникая для чего, почему и как, – легче, потому что быть настоящим – почти невозможно. Чувства, зажатые в тиски, и сердце, которое постоянно не на месте, – вот все дешевенькое кино, которое я себе состряпал, длинною в собственную жизнь. Я играл роль, которая мне нравилась, потому что мне было стыдно играть другие роли, ведь грандиозные махинации с масками заканчивались всегда при виде прекрасного.
Но всего этого не объяснить человеку, который живет по другим критериям добра и зла. Я просто сказал банальные вещи, которые Петр хотел от меня услышать. И, услышав, он успокоился. Герой его книги – почти достойный человек с муками совести. Но это не точно. Точно только то, что название для своего романа он выбрал хорошее…
Я помню то время, когда девочки в школе мечтали стать моделями подиумов, что было равнозначным проституции, а парни – киллерами. Помню это время лично. Правда, в школе представление об этих профессиях совершенно иное. Да и для взрослых, как оказалось впоследствии, тоже. Любое понимание о чем-либо всегда складывается из рассказов других об этом, обучающих книг, документальных фильмов или личного опыта, но чаще всего именно печального.
Я пришел в профессию после того, как судьба назначила мне экзамен. Когда я убил впервые – это не сделало меня киллером. Это была простая бытовая ситуация с родным отцом, вышедшая за пределы добра. Я стал убийцей, но не киллером. Тогда я точно знал причину своего поступка и оправдывал себя этим, как и сотни, и даже тысячи других людей, которые за подобную бытовуху сели в тюрьму. Я не сел – мне повезло. Но нас, убийц, объединяло то, что мы в большинстве знали причину своего поступка. Мы точно могли сказать, почему это произошло: выстроить из рассказа цепочку из действий, которые привели к черте.
Сорвало все петли. Осколки разлетелись фонтаном. Тупое чувство опустошенности и безысходности накрыло все тело и душу. Мысли в голове не умещаются. Стало слышно тугой стук сердца и неровное дыхание. Щемящая тоска сковала последние разумные доводы против преступления. В руках уже что-то вроде орудия для убийства, и дьявол на плече учит не сомневаться в том, что делаешь. Наконец мороз прошиб по коже, выпустив мурашки; холодный огонь равнодушия пробежался по телу, опалив все волоски. И только одна мысль на повестке жизни – “будь что будет”, тем более что часть тебя не понимает, что делает, уже танцуя на осколках до крови. Убийство ставит точку в цепочке из поступков и действий. После него приходит понимание, что дальше так жить было просто невозможно; что иначе было никак нельзя; что не было дороги вперед. И, кажется, снова все это выглядит как оправдания.
Чтобы стать киллером, нужно убить без причины. И, сделав это, не повести и бровью. Только это отличает того, кто стал убийцей волею обстоятельств, от того, кто им является и дальше. И я не беру в этот расчет тех, кто убивает ради своего извращенного удовольствия, или больных людей психически. Я говорю только о тех, для кого это – профессия. Где ты специалист определенного рода занятий, который получает за свою работу деньги, блага (в моем случае – бонус).
Я видел очень много документальных сюжетов о киллерах, не раз просматривал фильмы о них и даже лицезрел таких людей лично. Я не раз сталкивался в пьяных разговорах или дружеских беседах обсуждение каких-то телепередач о заказных убийствах, розыске исполнителя и заказчика, нравственных аспектах профессии и сотни доводов против нее. И чаще всего меня это заставляло только улыбаться.
А после очередного голливудского фильма о наемном убийце, который не был содержателен по истине профессии даже на четверть, я вообще мог расхохотаться. У них всегда суперсовременное оружие, миллион разных связей и возможностей убить, а также известны пути отхода, и за горизонтом профессии безоблачное будущее. Они как ни в чем не бывало звонят в банк и проверяют поступление денег на свой счет. Этого человека знают чуть ли не все вокруг, но он все равно неуязвим для системы правосудия. Его действия – это словно какая-то миссия по справедливости и долгу, а сам киллер – почти легендарная личность.
Разве я мог по таким фильмам знать всю изнанку профессии? Вряд ли. Скорее всего, у меня было бы представление о киллерах как у любого среднестатистического человека, рассуждающего об этом после его просмотра. Я бы говорил о легких деньгах, которые падают на голову убийце; о его силе, выносливости и вообще его крутости; я бы думал, что с таким человеком не страшно оказаться в плохой компании, и что, по сути, пуля в лоб – почти гуманный способ убийства плохого дяди. Я бы уделил должное внимание физическому образу профессионала: гора мышц, брутальная щетина и костюм от Tom Ford или Brionni, его сексуальность, в которую невозможно не влюбиться. И все свидетели, которые его видели, молчат от страха, другие же – пали смертью храбрых на его пути. Ну а достижение целей в виде убийств пропитано самыми патриотичными лозунгами или банальной справедливостью и романтизмом.
Но все это за гранью разумного. Киллер – такой же человек, как и тот, кого заказали. А потому не исключено и то, что может банально болеть голова, начинаться озноб вследствие недолеченного гриппа, отравление едой и, как следствие, непрекращающаяся диарея, или спермотоксикоз совершенно взвинтил мозги до предельных высот непонимания происходящего. Все молниеносные действия, где нужно предусмотреть любые мелочи, могут пойти прахом и впоследствии станут находкой даже для бестолкового следователя. Безымянное оружие и дальняя дистанция тоже не исключают того, что тебя вычислят, тем более когда улицы стали сплошь пропитаны камерами видеонаблюдения. Умение ликвидировать без добивания цели тоже не решает вопрос с тем, что тебя могут вычислить: любое лишнее слово в разговорах, любая царапина, травма, не смогут скрыть за твоей спиной остывающий труп. Даже полное растворение в городе и залегание на дно на долгие месяцы и годы не спасут тебя от розыска. И уж тем более раскаяния матерого убийцы, когда светит вышка, не дадут гарантированный путь отхода. Только шанс на спасение и то призрачный.
Любые средства маскировки и конспирации, как премудрости слежки и самого убийства, – лишь упражнения для будущей лучшей реализации новых заказов. Четкое исполнение, где все в цепочке от посредника до заказчика остались довольными. И кровавая слава, на которую идешь сознательно, увеличивает твои гонорары. А это значит, что уверование в Бога надолго откладывается.
Я никогда не работал на заказчиков и не имел представления, как работают с ними другие киллеры. У меня был только один работодатель, и любые расправы над неугодными были как деликатные поручения. Некая зачистка, где кто-то вышел из повиновения, где столкнулись неразрешимые противоречия и интересы по бизнесу; устранить конкурентов или тех, кто просто встал на пути; плюс убийство, как метод устрашения других; еще сложнее – убить, подставив другого. Но, главное, чтобы работодатель не был в числе тех, кому больше всего выгодна эта смерть, а также чтобы демонстрационная личная подоплека убийства была тонкая, едва ощутимая, но так сильно бьющая по нервам. Четкое профессиональное убийство, от которого оперативники разводят лишь руки, где невозможно выйти на исполнителя, а установление истины тает с каждый новым днем.
Волна киллеров особенно сильно захватила с приходом в новую страну бизнеса. Именно такой Россия стала с падением занавеса. Но почти каждый из таких ребят стал киллером неосознанно – так сложились обстоятельства. Убивать они научились по ходу происходящего, без мыслей о том, что это плохая профессия, требующая определенного мастерства. Иначе смысла в этом нет, если быть лучшим не получается или нет желания.
Неквалифицированный исполнитель – почти то же самое что и сама жертва. Такого киллера убивают вслед этой жертве. Оба они – прерванная цепочка к заказчику. Никаких доказательств, отсутствие информации у следствия – идеальное решение проблемы. Но все это опасно. Намного проще держать в штате личного убийцу на постоянной зарплате, как обычного работника, только найти такого еще нужно постараться.
Киллер умен, и это исходная позиция для начала обсуждения профессии. Сам теневой бизнес его мало интересует, и он не стремится во власть. Не убивает только ради наживы. А умение ликвидировать – как талант, которым человек обладает. Он должен легко касаться оружия, не испытывая волнения. Обязан разбираться в нем и уметь им владеть. У него не должны быть взвинчены до предела все струны нервов, которые прибавляют его пальцам лишнюю дрожь. У него нет боли во взгляде, он не смеется натужно и не демонстрирует мертвые глаза, полные ужаса, и шрам на сердце не становится глубже с каждым новым трупом. Роковой спусковой крючок не является для него гильотиной, под которой частями отрубается его совесть, и не падает на колени душа. Холод стали не гнет его в кочергу от количества грехов. Он не озлоблен на жизнь и не желает устранять таким путем своих обидчиков. Он умеет сидеть в ожидании, и это его не гложет. Но земля все равно горит под ногами как до убийства, так и после. И это главное, что он должен знать и помнить об этой профессии.
Был ли я таким? Вряд ли! Стал ли я таким? Есть ли я такой? Но потерявшие после армии чувствительность ноги помогают мне ступать по земле спокойно. Все остальное – дело опыта. А его хоть отбавляй. Я даже долгое время мог вписываться в тот самый образ супермена из фильмов из-за яркой, сексуальной внешности и красивой жизни. И обыватели точно бы засвистели меня в равнодушной оценке, если бы я снялся в кино с подобным содержанием, как моя жизнь.
Даже угрюмое порой выражение лица и куча пороков тела не могли во мне выдать преступника. Ни у одной женщины не промелькнуло и мысли, что в моем теле прячется тот, кто без мотива жмет на курок, прибавляя к своему сроку еще один пожизненный. А друзья? Те, которых нет… Они и не в курсе! Все остальные – мимо проходящие. Такие же бандиты, только звеном ниже в собирательном образе убийцы и звеном выше, как иерархическая подоплека криминального кружка. Все укладывается в понятие “миссия” – мне так проще. Я психологически именно так оправдываю свою странную и сложную работу. А зрительский интерес к моей персоне и без фильма всегда напряжен. Харизма дала мне особенные преимущества, но я и без этого с хладнокровной участью расправлялся с неугодными Шефу.
Обычно желание вырваться из бандитского кружка терпит фиаско на любом этапе. Мое же желание освободиться от профессии имело обратный путь – я стал ближе к работодателю. Но тем самым он обезоружил меня. Я словно забыл, что точность выстрела не равно смерти цели. Отец меня ранил духовной близостью, но не стал добивать, поставив крест. Он сослался на личный опыт, думая, что жертва от кровопотери помрет сама. Но жертва имела военное прошлое, которое с лихвой помогало балансировать на грани жизни и смерти. Сумела выжить. Всем назло. И больше всего самому себе.
У меня не лежит под подушкой пистолет, как показывают во многих крутых фильмах о киллерах. Я не засовываю оружие за пояс брюк, стоя с невозмутимым видом перед зеркалом, собираясь куда-либо выйти из дома. Я не вытаскиваю обоймы с патронами в свободное время и не перепроверяю свое личное и, конечно же, чистое оружие день ото дня. Я не взвожу затвор и не направляю пистолет в пустоту, обхватив двумя руками сталь, как в американском боевике, и не представляю цель, в которую выпущу целую очередь пуль. Я не готовлюсь выстрелить в изображение в этом самом зеркале и не устаю кривить лицо от надоевшей морды в нем. И, пожалуй, не буду приставлять самому себе дуло к виску, думая о том, как мои мозги и вязкая кровь могут окропить каждый угол и каждую стену в комнате. И просто так я пистолет не сжимаю в руках, пытаясь выжать из него холодное безучастие к своей персоне.
Я давно вне работы. Для меня больше не существует понятия убийство без мотива, но убивать все же иногда приходится. Проживаемые годы копят причины для этого. Уже не для киллера, а для человека.
Глава XI
Проливные дожди середины осени не были сейчас грустными и тоскливыми, а листья цвета заката навевали только приятные мысли. От дождя они вздрагивали, подпрыгивая в лужах. И, кажется, им нравилась эта зарядка.
По истечении нескольких дней я с Надин уже были на пути к Москве. Я всю дорогу думал о том, какой будет наша встреча с отцом, и что я ему скажу, и что скажет он мне. Примерный конструктивный диалог рисовался в моей голове очень отчетливо, а вот слова о том, что он переживал или скучал – не особо. Но я все-таки очень хотел, чтобы хоть слово было об этом. Машинально саркастическая улыбка растекалась по моему лицу от таких мыслей.
Колесников встретил нас с лицом полным равнодушия. Он даже не сразу поздоровался. Осмотрел меня, Надин, снова меня. И последний взгляд был очень долгим. Мне даже показалось, что он был наполнен неким сочувствием. Я подсознательно понимал почему.
Он резко заулыбался, когда новый спектакль начал свою увертюру. Напыщенный и самолюбивый взгляд был полностью отброшен. Теперь он казался простым отцом. Отцом, который был рад приезду сына и знакомству с невесткой. Но я понимал, что он укротил свой грубый нрав и гордость лишь на время. Пока не состоится этот самый конструктивный диалог. И, конечно же, спустя буквально пару дней, он состоялся.
Я выслушивал много слов о том, что я не прав, что я бросил его наедине с его болезнью и что не прошу навзрыд прощения за это; что пытался в угоду своим принципам лишить его сына. Он много говорил о том, что он очень обижен, и эта обида его разрушает, потому что он все время думает об этом. Она растет в нем все сильнее и отчетливее. И если бы я еще хоть пару дней задержался где-либо, то увертюру к спектаклю наверняка бы пропустил.
– Ну зачем? Ну зачем ты это сделал? – сокрушался он.
– Снова ты про это! Уже битые два часа это обсуждаем.
– Я просто не понимаю твое тотальное желание плыть против течения!
– При чем здесь это, папа?
– При том! Я же сказал тебе, что ты должен сделать!
– По-твоему, я ничего не сделал?! По-твоему, я не достоин того, чтобы меня поблагодарить, как минимум?!
– Не хватало еще, чтобы я гладил тебя по голове, когда ты кого-то убиваешь!
– Да, папа. Ты прав. Мне этого очень не хватает! Сначала ты меня отправляешь убить, а потом как будто и не при чем.
– Хорошо. Давай не будем это обсуждать? Мы поняли друг друга. Только я все же считал, что это был твой подарок на мой юбилей. А ты просишь за этот подарок какую-то цену.
– Хы… Я не подумал. Тогда в следующий раз!
– Никаких следующий раз!!! Что ты несешь?! Тебя это забавляет?!
– Ни капли, папа. Просто когда-то я уже слышал от тебя, что Москва – другая, что здесь все иначе, и пистолетики стоит отбросить в дальний ящик, где хлам.
– Я смотрю, ты совсем перестал стесняться!
– Меня жизнь просто часто встряхивает очень круто, папа. Мне уже незачем из себя строить героя.
– Ну хорошо. Пусть так. А по поводу Москвы… Да, я помню, что я тебе говорил. К сожалению, я был не прав.
– Неужели ты можешь это признать? А-а, па-па?
– Не говори со мной таким надменным тоном!
Я лишь равнодушно пожал на это плечами.
– Ты говорил мне, Рустем, красивые слова о том, что родителей надо уважать и почитать. Ты помнишь?
– Я все помню.
– Красивые и правильные слова. Я много над этим думал. Времени у меня было слишком много, чтобы обдумать каждое твое слово. Я даже Библию в руки взял.
– И как?
– Ты все говорил верно. И мне очень лестно, что ты все-таки научился говорить слово папа без пренебрежения и отдаешь этому слову должное.
– Хы. Разве? – я с сарказмом задал вопрос, уже не имея возможности сдерживаться под отцовским накалом, начиная играть нужную для этого разговора роль.
– Во всяком случае, мне так показалось.
– Да пожалуйста!
– Но…
– Что но? Какое но опять?
– У меня к тебе еще одна просьба.
– Ну, – я со злостью сжал челюсти.
– Зачем ты привез ее сюда?
– Она моя девушка. Я ее люблю!
– А себя ты любишь? Себя ты любишь?!
– А ты? – злой взгляд пронзил отца.
– Что я?
– А ты меня любишь? Любишь?
– Глупый вопрос! Не задавай глупых вопросов!
– Чтобы не получить глупый ответ?
– Примерно так! Чтобы не получить ответ…
– Который меня расстроит? Или укажет мое место? Что ж… Тогда у меня есть другой вопрос. Он не очень глупый, кажется. Могу я спросить?
– Попробуй.
– Почему ты меня с днем рождения даже не поздравил? Ладно, я понимаю, что не достоин был твоего приезда, когда харкал кровью, но позвонить… Ты мог, папа?
– Думаю, что мог. Исчерпывающий ответ?
– Вполне, па-па, – я разочарованно выдохнул, сжав с силой правый кулак. – Так что там? Что ты от меня хочешь?
– Отвези ее туда, откуда ты ее привез! И возвращайся обратно!
Я закрыл глаза, сдерживая ярость. Его слова били меня без биты и резали без ножа. Но я не хотел показывать сильных эмоций, что это меня задевает. Я знал, что ему есть что мне сказать относительно Надин и наших отношений. И эти слова меня добьют окончательно. Да и вернулся я из города дождей весь потрепанный с бесконечным самообманом в голове и потому не хотел сражаться за свою правду. Я предпочел перевести тему.
Я просто знал… Точнее, был уверен… Мне хотелось верить, что я смогу ему доказать, что он не прав. И не на словах, а на деле. А для этого нужно время.
– Знаешь, папа, ты молодец, что читал Библию. Молодец, что движешься в правильном направлении к пониманию… Но, чтобы родителей уважать и почитать, а также беспрекословно слушаться, они должны это заслужить! За-слу-жить! А не просто отдавать приказы только потому, что они родители! Что ты сделал для того, чтобы я тебя уважал и ценил??? Что?
– Ты мне сейчас будешь рассказывать очередную притчу о том, что надо сначала посеять, потом ухаживать за всходами и лишь потом пожинать это? Я прав?! Собрать нужный урожай. Да, сын?!
– Да, папа. Именно так!
– Ты забываешь, Рустем, что не я в тебя сеял.
– Тогда и урожай не тебе собирать!!!
Он стоял твердо и уверенно. Ни один мускул на лице не дрогнул. Все тот же надменный и властный взгляд.
– Я никогда не пойду против тебя! Я говорил тебе много раз! Никогда! И как бы ты не подавал свое участие в моей жизни – будь то шеф, будь то папа. Это разные обертки, а вот конфета одна! Это твоя гордыня! Вот о чем тебе следовало бы почитать в Библии, па-па! И увезу я свою девушку только вместе с собой! Подумай над этим! Подумай…
– Но ведь тебе опять будет плохо, – понизив тон, несколько обреченно проговорил он.
– Даже если так! Даже если так! Но сейчас… Сейчас моя жизнь наполнена смыслом! Понимаешь? Моя жизнь без любви просто неполноценная. Я очень хочу, чтобы ты всегда об этом помнил.
Он замолчал. Но я не уверен, что он обдумывал мои слова как-то особенно. Мне кажется, он просто пытался сдержать очередной свой гнев. И, кажется, ему это удавалось, потому что он молчал долго и нудно. А потом он резко продолжил свой конструктивный разговор.
– Хорошо. Я ни слова больше не скажу тебе о твоей… – он поджал нижнюю губу. – Ну, в общем, ты понял. Но и гулять по дому бестолково я тебе не дам! Я очень хочу, чтобы ты начал работать. Это единственное мое пожелание. И обещаю, что больше я тебя воспитывать не буду!
– Хы… Хорошо. Я готов работать. Но я все-таки отвечу тебе небольшим замечанием, па-па, если позволишь.
– Позволяю.
– Самая глупая и, пожалуй, самая страшная ошибка всех родителей – это когда они воспитывают детей, не воспитывая себя. Ты понимаешь, о чем я?
– Я все понимаю! Но и ты забываешь то, что отец не только тот, кто может судить, может наказать, воспитать, направить на путь, даже через обиды и боль, а, прежде всего, тот, кто делает все это любя! Понимаешь, сынок? Без личной выгоды! Я не хочу больше видеть тебя в том состоянии, в каком ты был после расставания с этой су…кой, – все-таки договорил он.
– Знаешь, па-па! – наконец-то злость отчетливо проступила на моем лице в виде набухших вен в районе височной кости и шее. – Я тебе все-таки советую Библию почитать получше! Тогда ты поймешь, что родителям лучше не раздражать своих детей!
– Не помню такого в Библии.
– Тогда я подарю тебе как-нибудь Коран! – с яростью выпалил я и с шумом вышел.
________________________________________________________
Прошло время. Шла вторая неделя января. Наконец-то отшумели новогодние праздники. Заснежило из низких облаков. Зимняя лесная тишина от грусти плевала в окна мокрый снег, словно пьяная.
Рассвет полоснул мне по глазам, словно бритвой. И бездыханная ночь растворилась в шерстяном тумане. Солнце ушло за снега надолго. Белая мертвая страшная ночная мгла сменилась утром не менее тоскливым.
Мороз одевал в холода все вокруг. Даже меня. Сегодня я был скуп на эмоции. Все свои эмоции я отдал долгой бессонной ночи. Я был настроен только на конструктив, который Шеф с радостью со мной разделит.
– Я хочу работать, – начал я резко.
– Кхм, – заулыбался он. – Неожиданно. Но, кажется, у тебя есть работа. Хотя вошканье с подержанными авто – сложно назвать работой под стать твоему нынешнему статусу. Или ты хочешь заниматься чем-то другим?
– По направлению своей деятельности, – сухо отвесил я.
– Кхм. Если честно, я в тупике. Что ты имеешь в виду?
Я поднял на него глаза. Без лишних слов они говорили больше, чем я. Молча и грозно. И он растерялся. Нахмурил поседевшие брови. На лбу прорисовалась поперечная морщина, ставшая за годы еще глубже. Шеф замолчал на какое-то мгновение, строго осматривая меня.
После он подошел к хьюмидору и достал сигару. И тишина затянулась. В трех минутах молчания был только дым зажженной сигары. Он проникал ко мне в душу истошно и с абсолютной паранойей. Все сто восемьдесят секунд.
– Я так понимаю…
– Ты правильно понимаешь, – я поднял глаза на отца вновь. – Ну так что? Есть работа?
– Ты меня застал врасплох, Рустем!
– Я все-таки еще на это способен?
– Периодически выдаешь номера.
– Как все творческие люди!
– Ну-ну…
– Ну так что?
– Конечно. Скорее всего, найдется работа, но…
– Неужели нет работы? Что, никого не надо убрать? – злился я.
– Я смотрю, ты начал откровенно отпускать про это на всеуслышание. И уже не в первый раз.
– Я думал, мы здесь вдвоем. Разве нет?
– Меня пугает твой настрой!
– С каких пор ты чего-то боишься? Я думал, теперь ты хочешь жить полной жизнью. Ничего не бояться, вкушая, как говорится, эту жизнь от и до.
– Да, Рустем, ты прав. Я живу от и до. Ну а ты?
– А что я? – идеальные брови поднялись.
– Ну скажи… Что случилось?
– Я просто хочу делать по жизни то, что у меня получается, па-па.
– У тебя многое получается, только ты ленишься или бросаешь на полпути.
– Потому что мне не-ин-те-ре-сно!
– Убивать интереснее?
– Что-то в этом есть.
– Снова баба. Да? Это из-за нее? Очередные выходки под сумасшедшего!
– Да все меня достало! – я расплылся в нервной улыбке. – Честное слово. Постоянный самообман! Самокопание! Для чего?! Почему?! Сам не пойму…
– А ты не пробовал просто жить? Без копания, как ты говоришь. И без идеалов, которые ты себе выдумал. Не пробовал?
– А как? Я не умею. Может, научишь? – с издевкой вновь спросил я.
– Рустем! Может, ты прекратишь искать ангела во плоти? Все – люди… Понимаешь, нет? У всех есть недостатки. У всех!!! Нет идеальных людей. И тем более баб! Закурить не желаешь?
– Неее.
– Подожди, – серые глаза с пытливым взглядом всматривались в мою физиономию. – Ты что, вновь на наркоте?
– С чего ты взял, па-па?
– Да я вижу. Ты думаешь, я уже забыл твой наркоманский взгляд? Отрешенный донельзя.
– Хы. Так, немного. Балуюсь.
– Ты же знаешь, что тебе нельзя. Что ты творишь?
– Почему нельзя-то? Если очень хочется, па-па, то очень даже можно.
– Я так и знал, что эта телка тебя в такое дерьмо приведет!!!
– Ой, да ладно, не ной. Телка… Она подарила мне месяцы любви.
Шеф с шумом подвинул стул. Ему явно не понравился мой ответ.
– Любви??? Ты смеешься? Какую любовь??? – он все больше злился, размахивая беспорядочно крепким кулаком. – Я видел этот блядушник!!! И слышал не раз!!! Это – не любовь! Даже мне известно определение любви! И это точно не то, что я видел в ее глазах и поступках по отношению к тебе!
– Тебе-то откуда известно, что такое любовь?! Разве ты любил?!
– А ты считаешь, я не могу знать об этом, даже, если я не любил? Видеть своими глазами, как ты превратился с этой сукой в какое-то ничтожество!
Дослушав его, я расхохотался. Оперевшись о стол локтями, я опустил голову вниз. Это было похоже на истерический смех или начало какой-то психической болезни. Вновь. Хотя, скорее, ее продолжение. Смех был все сильнее и яростнее, но он скрывал всю боль. И, когда я наконец успокоился, я выдохнул.
– Ну так что? Работа есть?
– Ты что издеваешься??? – и он швырнул в стену бокал, в который только что налил виски. – Ты что себе позволяешь???
– А что я позволяю? Что?!
– Как ты со мной разговариваешь??? Как ты себя ведешь???
– Как же, па-па? Ну как? – тихо спросил я, а потом закричал. – Ты же этого хотел!!! Ты же этого всегда хотел! Чтобы я работал!
– Я хотел, чтобы ты работал! Хотел! Но не так!!!
– А как? Как, па-па?
Он снова замолчал, уставившись на меня. Наши взгляды встретились. Он не мог не заметить, что я изрядно под наркотиками и даже пьян. Взгляд не скрывал переживаний по части любовной драмы. И он это знал. Но он предпочел сейчас быть шефом для меня, а не папой, на плече у которого будет плакать брошенный какой-то телкой сынок, как он сказал. Пусть и недостойной, но все же любимой.
– Ну? – я прервал молчание. – Я хочу работать! Сутками. Давай!
– Ты!!! Щенок! Пошел вон отсюда!
– Щенок? У… какие мы грозные.
– И как наркота слезет с твоей головы, а разум твой прояснится – придешь, и мы договорим! Пошел вон!!!
– Хорошо, па-па. До-го-во-рим.
Я ответил ему дерзко, потому что ответ звучал как песня: протяжно и нелепо, как текст караоке. Я издевался. И я не уверен над кем точно.
Все так же иронично я поправил после себя кресло, показно разгладив все складки великолепного велюра. И, не выключая образ насмешки над самим собой, я поспешил вон из кабинета отца, слегка пританцовывая. Но, уже закрыв дверь, я вновь просунул голову в проем.
– Погода хорошая за окном, не правда ли, па-па?
И, уже с шумом захлопнув дверь, снова рассмеялся. Но в этом смехе уже включилась привычная игра когда-то талантливого актера. Ведь свои маски на лицо после долгого отпуска пришлось достать вновь.
– Проспался? – так встретил меня Шеф ранним утром в своем кабинете.
– Да. И тебе доброе утро, папа.
– Не язви! Доброе утро. Садись. Сейчас сделаю тебе кофе. Хочешь?
– Хочу, конечно. Зачем звал так рано?
– Ты же хотел работу. Я нашел тебе работу. Но не ту, о которой ты просил.
– Хы. А что так?
– Может, ты прекратишь???
– Хорошо. Прекращаю, – сменив тон на конструктивный, ответил я, рассматривая пятно от виски на стене. – Что за работа?
– Ты уже взрослый мальчик. Мне тебя не усыновить. Сыном официально не сделать. Но приемником ты должен быть в работе. Ты же знаешь это. Я хочу ввести тебя в совет директоров, и чтобы ты постепенно вникал в суть работы. А по поводу работы, о которой ты меня просил, – и он тяжело вздохнул. – Это все в прошлом, Рустем. Обойдемся как-то без этого. И не ухмыляйся! Я и так нарушил слово в прошлый раз. Но хватит! Хватит этого дерьма! Будем как-то решать проблемы без металла. Хотя в контексте моего бизнеса это звучит иронично. Но если мне еще раз будет нужна твоя помощь… Ты обязательно узнаешь об этом сразу же. Мы договорились?
Он поставил кружку с кофе рядом со мной. Его безжизненные глаза с некоторой мукой устремились в мои.
– Договорились, папа. Договорились!
– Ну вот и хорошо. Сейчас я познакомлю тебя с человеком, с кем я работаю бок-о-бок уже несколько лет, и кем я очень доволен. Возможно, ты его уже видел. Это мой самый верный друг уже сорок лет и мой проверенный временем заместитель, как понимаешь.
– Значит, теперь я буду заниматься металлом.
– Попробуешь. Не понравится если – вернешься к своим машинкам или к школе. Мда… Хотя что за бизнес, который деньги не приносит? Ну, да ладно! Кстати, ты что отращиваешь бороду?
– Хы. Ну как-то так, – я развел руками.
И далее все было банально и скучно: много стратегических схем, бизнес-планы на годы вперед, капитализации, коллаборации, инвестиции, издержки, конкуренты и другие модные и в чем-то новые для меня слова. Во всяком случае, их значение с точки зрения крупного масштабного бизнеса черной металлургии.
Первым же делом Шеф меня отправил на так называемые курсы. Это не было похоже на какое-то ускоренное обучение по специальности. Скорее, он хотел, чтобы я понял суть этого бизнеса и набрался умной терминологии. Чтобы я в офис компании пришел не каким-то там сыночком руководителя, а человеком, вполне имеющим нужные понятия и подготовленным через край.
Уже спустя месяц я был в курсе всего, что творилось в компании Колесникова. Знал в лицо каждого руководителя подразделений, а здороваясь с ними, всегда четко проговаривал имя, фамилию и отчество, чтобы заучить как стихи. Я имел представление о том, с какой просьбой можно к кому обратиться, а кому отдать приказ; где найти какой документ, а с кем можно выпить кофе. Меня в компании отца тоже стали узнавать и признавать. Не только по родственным связям, но и по трудоспособности.
На работе я держал образ стального и выдержанного человека, с которым нужно не менее считаться, чем с Шефом. И если вначале и были какие-то сплетни о моем появлении и смешки за спиной, то через пару недель от них не осталось и следа. Я смог произвести впечатление. И это было самым главным моим достижением. Которым, естественно, отец гордился больше всего.
Глава XII
Я часто вспоминаю тот день, когда Надин застала меня грустного. Это был промежуточный этап между тем, как мы начали жить вместе у отца, и тем, когда все кончилось. Тогда я был на грани, но еще не понимал отчетливо, что это только начало, что я лишь готовлюсь к худшему.
Я помню, как внутренние переживания отчетливо отражались на моем физическом состоянии. Я страшно потел, а руки были ледяными. Бесконтрольные мурашки стягивали по всему телу кожу. Нижняя челюсть дрожала, а на лбу блестели мелкие капельки пота.
Я сидел на самом краю кресла, склонив голову. Старался подпирать ее руками, но они падали вниз, не слушаясь. Холодные белые губы шевелились, как будто я пытался что-то говорить полушепотом. Но скопившиеся слюни во рту стояли комом, а судорогой охватило и без того больное горло, что никакие слова не могли вырваться из моего одеревенелого тела.
Прерывистое тяжелое дыхание и нервная дрожь, больше похожая на лихорадочную, испугали Надин. Она присела на корточки напротив меня и положила свои тонкие изящные холодные пальчики на мои колени. Уставилась взглядом, в котором был только один вопрос. И он прозвучал из ее уст.
– Что с тобой?
Но я молчал. Я не мог сказать ни одного слова. Все они потеряли полный смысл и ничего не значили. А эмоции и чувства было сложно выразить. Все, что я сейчас испытывал, умещалось только в одно понятие – омерзение.
Она продолжала спрашивать о том, что со мной случилось, и почему я так поник. Трясла меня, заставляя опомниться. Но всепоглощающее чувство заставляло провалиться в какую-то яму, прежде чем высказать любимой женщине небеспричинную и непримиримую ненависть. В глазах моих была пустота, смешанная с полынной горечью. Все лицо сковывало вселенское разочарование умноженное на соболезнования самому себе и своей доле. В целом вид моей туши соответствовал отвратительному утомлению, которое появляется вследствие многодневных попоек. Я испытывал сильную брезгливость. Только я не понимал к кому и к чему: к себе, к Надин, к чувству любви, в котором видел свет на пути к счастью или к жизни целиком.