Сахарная империя. Цена перемен бесплатное чтение

Глава 1

Из малой гостиной мы вышли почти одновременно. Специально подстраиваться под шаг графа я не стремилась, но Хавершем поднялся, опираясь на набалдашник трости, ровно через пару секунд после меня. На пороге мы поравнялись и дальше пошли по коридору, шагая почти в ногу.

По длинной галерее первого этажа мы двигались молча. Глухой стук деревянной трости Хавершема мерно отдавался от дубовых панелей стен, скрадывая шорох моих юбок. Этот старик не задавал вопросов, не пытался нарушить тишину светской болтовней, и за одну эту сдержанность я была ему благодарна.

Лорд Ярмут появился в широком арочном проёме совершенно неожиданно. В его пальцах покачивался бокал с недопитым рейнвейном. Рядом с ним застыл лорд Хэмфриз. Как хозяин дома, он сохранял непроницаемое лицо, словно его давно перестали удивлять эксцентричные выходки гостей, но при виде нашей пары его брови едва заметно дрогнули.

Ярмут подобной деликатностью не отличался. Его цепкий взгляд скользнул по складкам моего платья, перекинулся на невозмутимого Хавершема, затем снова вернулся ко мне и замер. В этом секундном движении глаз угадывалось всё: мгновенная вспышка подозрительности, попытка угадать, что связывает столь странную пару, и глухое раздражение, которое всегда делает умного противника вдвойне опасным.

Хавершем прошествовал мимо него, даже не повернув головы, его ледяное высокомерие наглядно показывало, как старая и очень знатная аристократия игнорирует присутствие тех, кого считает ниже себя по рождению. Я же одарила Ярмута и Хэмфриза улыбкой — ровно той температуры, какая предписывалась этикетом для утреннего приветствия, — и направилась к лестнице.

Но не успела моя нога коснуться нижней ступени, как из-за мраморной колонны стремительно выдвинулся мистер Элсворт. Его круглое лицо сияло суетливым оживлением, обычным для провинциальных джентльменов, готовых сглаживать любые неловкие паузы.

— Граф! — Элсворт беспардонно перехватил старика за локоть, увлекая к окну. — Буквально два слова насчет судьбы нового канального законопроекта...

Хавершем остановился, медленно перевел взгляд на пальцы Элсворта, лежащие на его сукне, и тот отдернул руку так, словно обжегся.

— Мой дорогой Элсворт, — насмешливо произнес граф, и его голос разнесся по холлу. — Судьба каналов в это время года волнует исключительно уток. Оставьте ваши чертежи для заседаний Комитета, а мне позвольте откланяться, здешняя атмосфера пагубно влияет на мои старые суставы. Слишком уж душно стало в Холтон-парке со вчерашнего вечера.

Оставив оскорбленного в лучших чувствах Элсворта стоять у подоконника, старик повернулся к парадной лестнице. Я сделала несколько шагов вслед за ним, и в этот момент из глубины анфилады вышла хозяйка дома, окруженная лакеями.

— Погода сегодня на удивление сухая, господа, — звенел непреклонный голос леди Хэмфриз, не оставлявший присутствующим выбора. — Пряный эль уже ждет во дворе. Полагаю, всем нам пойдет на пользу немного свежего воздуха перед обедом.

Она действовала единственно верным способом. Несчастный случай на охоте — он и есть несчастный случай, господа. Сырость, туман, оступившийся конь. Бывает. Жизнь продолжается, и лучшее, что можно сделать с оцепенением — это вынести его на ноябрьский холод и развеять движением. Гости в холле зашевелились, потянувшись к вешалкам за пальто и плащами.

Пользуясь поднявшейся суетой, Хавершем чуть наклонился ко мне через резные дубовые перила.

— Полагаю, сегодня за обедом общество узнает о нашей помолвке, — едва слышно проговорил он, сжав пальцами набалдашник. — Любопытно будет посмотреть, у кого из этих столичных чистоплюев первым случится несварение от хороших новостей.

Мне стоило большого труда сдержать улыбку. Не меняя равнодушного выражения лица, я лишь едва заметно наклонила голову в знак согласия.

Старик удовлетворенно качнул подбородком: иди, мол, девочка, отдыхай. Он медленно пошел вверх по парадным ступеням, а я развернулась и направилась в обход холла, к малой лестнице в конце галереи. Оттуда было гораздо ближе до моих комнат, и меньше риска столкнуться с Дауманом.

Быстро миновав первый этаж, поднялась по нешироким ступеням и оказалась в коридоре западного крыла. Здесь не было парадного блеска, шаги тонули в ковровой дорожке, а из окон открывался вид на задний двор. Дойдя до конца перехода, я свернула к своим покоям.

Джейн открыла дверь спальни прежде, чем я успела протянуть руку к латунной ручке.

— Всё в порядке, миледи, — выдохнула она едва слышным, заговорщицким шепотом, делая шаг назад. — Ни одного звука за стеной. Почти сразу после вашего ухода лакей мистера Даумана заходил в его покои. Вышел злой, бормотал, что хозяин вчера так нализался портвейна, что даже до кровати не дополз. Будить его не стал, только сапоги с него стащил.

— Хорошо, — ответила я.

— Вам нужно что-нибудь особенное, миледи? — Джейн уже семенила к гардеробу. — Я слышала, леди Хэмфриз собирает всех во дворе на прогулку.

— Да. Подай редингот и теплые перчатки.

Джейн помогла мне накинуть подбитое мехом сукно. Я застегнула пуговицы и поспешила вниз.

Когда я спустилась на широкое каменное крыльцо, внутренний двор Холтон-парка уже заполнялся гостями. Пахло горьким торфяным дымом, прелой листвой и — из-под дощатого навеса у каретного сарая — густым, сладким ароматом подогретого вина с корицей и гвоздикой. Двое лакеев в ливреях черпали вино из большого медного котла, над которым поднимался густой пар. Третий слуга с явным трудом закреплял на брусчатке старинный деревянный кронштейн с натянутой веревочной сетью. Мелкие серебряные монеты уже лежали аккуратными столбиками вдоль каменного парапета.

Старинный куриный турнир.

В ноябре загородная Англия не баловала разнообразием развлечений, и хозяйка дома сделала ставку на проверенную забаву. Разумеется, живую птицу заменяла круглая деревянная мишень, в которую нужно было попадать тяжелыми кожаными шарами или бросать кольца на веревках. Эта старомодная, шумная игра отлично подходила, чтобы разрядить вчерашний кошмар, а азарт исключал любые неудобные расспросы.

Спускаясь по каменным ступеням, я заметила Дика, он стоял у дальней стены конюшни, возле коновязи. Рядом с ним замер Норт. Оба моих охранника выглядели мрачнее грозовой тучи. Для людей чья профессия молчать и не выдавать себя ни единым движением, это был скверный знак.

Я плавно изменила направление и пошла через двор, делая вид, будто меня заинтересовала старая каретная телега в углу. Они заметили моё приближение, но не сделали ни шагу навстречу, продолжая стоять в тени навеса. Стало ясно: новости паршивые, и свидетели нашей беседе не нужны.

— Дик.

— Миледи, — он сделал полшага вперед, разворачиваясь плечом так, чтобы его массивная фигура полностью закрыла меня от остального двора. — Вчера вечером я остался в конюшне с местным старшим грумом.

Я ждала, глядя на потемневшие от сырости доски навеса.

— Лошадь, с которой лорд Грэхем свалился её осматривали, — едва слышно продолжил Дик. — Под самым крылом седла, там, где подкладка прилегает к живой коже, нашли шип. Маленький, с хвойную иглу. Из тонкого железа. При обычном осмотре не заметишь, если специально пальцами под попону не полезешь. При ходьбе он не мешал, но стоило всаднику плотно сесть в седло и пустить коня галопом

— Хозяин велел конюхам держать язык за зубами, — тихо добавил Норт, не поворачивая головы и контролируя галерею первого этажа. — Но парень этот, признал во мне земляка и выболтал по секрету.

— Лошадь была не Грэхема, — закончил Дик. — Его собственный гнедой захромал накануне вечером. Ему вывели сменную из хэмфризовских денников. Ту, которую приготовили для вас, миледи. Каурую.

Всё внутри на секунду сжалось в тугой узел. Шип предназначался мне? Меня хотели убить? Или только припугнуть, заставив искать защиты у тех, кто сильнее? А может, графиня Уэстморленд рассчитывала на «удачное» падение, которое не лишило бы меня жизни, но сделало бы калекой, обеспечив Дауману идеальные обстоятельства стать моей добровольной и очень заботливой сиделкой, получив взамен сломленную женщину и доступ к её капиталу без лишнего шума?

От количества хлынувших мыслей в висках неприятно закололо, и я заставила себя сделать глубокий вдох, загоняя подступающую головную боль обратно.

— Хорошо. Спасибо, Дик, — мой голос прозвучал на удивление ровно. — Будьте осторожны и оружие держите при себе.

Я повернулась и пошла обратно через брусчатый двор к играющим гостям. Привычная светская маска легла на лицо сама собой — стоило леди Мортон обернуться в мою сторону, как мои губы сошлись в вежливой улыбке. Никто из тех, кто здесь находился: ни Ярмут, ни графиня Уэстморленд и прочие, — не должен был догадаться, что я только что узнала истинную цель этого «несчастного случая».

Турнир тем временем развернулся со всей подробной, граничащей с абсурдом серьезностью, с какой английские джентльмены берутся за любые глупые игры. Полковник Черч первым взвесил на ладони кожаный шар и, свирепо насупив седые брови, запустил его в деревянную мишень шагах в двадцати. Снаряд пролетел мимо, с глухим стуком отскочив от каменной кладки. Черч тут же объявил, что прицел намеренно испорчен, а правила придумывал сумасшедший. Братья Честер переглянулись, синхронно пригубили вино и подошли к черте. С молчаливой методичностью они оба уложили свои снаряды точно в кольцо, что произвело на дам куда большее впечатление, чем вся брань полковника.

Леди Джерси, кутаясь в соболью муфту, отошла чуть в сторону с бокалом вина и наблюдала за мужчинами — так опытный букмекер оценивает шансы лошадей перед финальным заездом. Мисс Прескотт неожиданно оказалась на удивление меткой; ее бросок пришелся точно в цель, отчего барышня тут же залилась румянцем под строгим взглядом своей тетушки.

— Какая досада, что мистер Дауман пропускает это зрелище, — леди Джерси лениво повернула голову к стоявшему рядом Элсворту. — Я была уверена, что он попытается превзойти полковника. Его слуга утром уверял, будто у хозяина мигрень, но право слово, в его возрасте ссылаться на головную боль после трех бокалов портвейна — это почти неприлично.

— О, полагаю, причина куда прозаичнее, дорогая леди Джерси, — подхватила Эстер, стоявшая чуть ближе к крыльцу. Она намеренно повернулась в мою сторону, ловя взгляды шепчущихся дам. — Наш мистер Дауман просто потерял всякий стимул к победе. Зачем джентльмену утруждать себя прыжками на холодном воздухе, если та, ради чьего взгляда он так старался в последние дни, демонстрирует ледяное равнодушие?

Несколько стоявших рядом дам согласно прикрыли рты муфтами. Я даже не повернула головы, продолжая разглядывать двор, хотя внутри шевельнулось ехидное удовлетворение, только я знала истинную причину его внезапного отсутствия.

Лорд Гренвиль, до этого стоявший поодаль у каменного выступа, медленно пошел вдоль галереи, лениво попыхивая своей глиняной трубкой. Он двигался так неторопливо, словно просто искал место, где вирджинский табак не будет мешать дамам, но остановился в двух шагах от меня.

— Вы не находите, миледи, что здешние забавы слишком прямолинейны? — негромко произнес Гренвиль, не поворачивая головы, но чуть сместившись так, чтобы закрыть меня от ветра. — Никакой интриги. Каждый целится в одну и ту же утку.

— Возможно, джентльменов привлекает именно предсказуемость результата, милорд, — отозвалась я, глядя на Черча. — В наше время — это редкая роскошь.

Гренвиль мягко усмехнулся, выпустив колечко дыма.

— Предсказуемость скучна. Куда интереснее наблюдать за той редкой птицей, которая меняет траекторию полета в самый последний миг. И улетает невредимой, оставляя охотников ни с чем.

— Для этого птице нужно иметь очень хорошее зрение.

— О, я уверен, что у некоторых прекрасных птиц зрение острее, чем у королевских соколов, — он, наконец, повернулся ко мне, и в его глазах блеснул едва уловимый интерес. — Главное — не забывать смотреть вверх, леди Сандерс. Ветер на высоте бывает обманчив.

— Лорд Гренвиль! — раздался совсем рядом звонкий, намеренно оживленный голос Эстер.

Она отделилась от группы дам у крыльца и подошла так стремительно, словно давно караулила этот момент. Её лицо лучилось притворной беззаботностью, но взгляд, скользнувший по мне, был острым как бритва.

— Мистер Элсворт утверждает, будто вы обещали показать ему те новые чертежи паровых машин, что вам привезли из Манчестера, — Эстер быстро сократила дистанцию и коснулась пальцами сукна на рукаве Гренвиля. — Он ищет вас по всему двору. Идёмте же, без вашего мнения они там окончательно переругаются.

Гренвиль едва заметно нахмурился, но приличия требовали подчиниться. Он вынул изо рта трубку, коротко поклонился мне и позволил Эстер увлечь себя в сторону галереи. Напоследок она бросила на меня торжествующий взгляд, уверенная, что ловко прервала опасное уединение.

Я осталась одна у каменного выступа, глядя на тающий в холодном воздухе дымок вирджинского табака. Слегка повернувшись, я оглядела притихший после шпильки Эстер двор, мысленно фиксируя расстановку сил.

Хавершем вышел к самому разгару забавы, когда над двором уже стоял отчетливый дух подогретого вина и пряностей. Старик царственным жестом принял бокал из рук лакея, оперся на парапет и замер, созерцая прыгающих джентльменов, будто случайно заглянул в зверинец.

Чуть дальше у самых конюшен, Ярмут держался подле Хэмфриза. Они вели какую-то неспешную беседу о налогах на верфи, но я постоянно ловила на себе его холодный взгляд, который он бросал поверх плеча своего собеседника.

Когда сумерки начали сгущаться, кольца убрали, а промозглый норфолкский туман окончательно пробрался под подкладки тяжелых пальто, компания потянулась в дом.

Я намеренно задержалась у самого входа, делая вид, что поправляю завернувшуюся манжету перчатки, и наблюдала за входящими. Ярмут вежливо пропустил вперед леди Мортон, на секунду замешкался в дверях и мазнул по мне быстрым взглядом. Графиня Уэстморленд, шедшая следом, словно вспомнив что-то важное, тут же увлекла хозяйку дома в противоположную сторону.

Еще во дворе я отметила, что они с Ярмутом сегодня демонстративно избегали друг друга. За весь день они не обменялись ни единым словом, ни разу не взяли бокалы с одного подноса и даже стояли в разных концах площадки. Слишком идеальное, слишком отрепетированное равнодушие для людей, которые еще вчера шептались в кулуарах.

Обед накрыли в большой столовой. Вся первая перемена блюд уже была выставлена: в центре дымилась глубокая супница с густым каштановым супом, вокруг неё на плоском плато лежали куски запеченной оленины под брусничным соусом, тушеные фазаны и маринованная по-норфолкски сельдь. Гости неторопливо передавали друг другу соусники и наполняли тарелки.

— Ваша меткость сегодня поразила всех, мисс Прескотт, — Элсворт улыбнулся девушке через стол, разламывая теплую булочку. — Полковник Черч был уверен, что кольцо улетит в кусты, но вы заставили его признать поражение.

Барышня густо покраснела, уткнувшись в салатную тарелку, а её тетушка, горделиво выпрямила спину:

— У моей племянницы множество скрытых талантов, мистер Элсворт. В загородном доме её отца в Беркшире они с братьями часто предавались подобным забавам.

Мужчины согласно загудели, одобряя успехи девицы. Лакеи в это время бесшумно двигались за спинами гостей, наполняя бокалы темным портвейном. Полковник Черч, дождавшись, пока слуга отойдет, пригубил вино, задумчиво покачал его в хрустале и негромко заметил:

— Хороший порто. Грэхем всегда хвалил эту марку, говорил, у Хэмфриза лучший погреб в графстве.

Слова полковника упали в тишину столовой. Натянутая улыбка Элсворта замерла, леди Мортон осеклась на полуслове, а хозяин дома едва заметно дернул щекой, уставившись в собственную тарелку.

Разговор сразу же не заладился. Атмосфера мгновенно стала гнетущей. Хэмфриз и его супруга еще пытались держаться с безукоризненной ровностью, которая дается только людям с железным хребтом, но было поздно. Мистер Элсворт предпринял три отчаянные попытки исправить положение и завести речь о грядущей сессии в Палате общин, но его слова угасали, не находя отклика. Сам Черч после своего замечания окончательно замкнулся и ел молча, словно отбывал повинность. Леди переговаривались едва слышным шепотом, аккуратно выбирая выражения, точно ступали по тонкому льду.

Дауман, нашедший в себе силы спуститься к обеду, по обыкновению устроился напротив меня. Он сидел непривычно прямой, бледный до синевы, и за весь час едва прикоснулся к запеченной оленине. Слухи о его ночном «бесчувственном пьянстве» благодаря прислуге уже разошлись по Холтон-парку, поэтому соседи по столу его не донимали, изредка бросая сочувственные взгляды на человека, так жестоко пострадавшего от избытка портвейна.

Обед тянулся невыносимо долго. Когда лакеи, наконец, принялись разносить следующую перемену блюд, я потянулась к своему бокалу с водой. Перстень графа, сидевший на моем пальце слишком свободно, слегка скользнул и отчетливо ударился золотым боком о хрусталь.

Тонкий звук в вымученной тишине столовой прозвучал пугающе громко. Леди Мортон, сидевшая справа от меня, машинально опустила глаза на мою руку. Затем взгляд перевела ее соседка, за ней следующая, и едва начатые разговоры оборвались окончательно, а в комнате вновь повисла звенящая тишина.

Массивная золотая печатка с потемневшим гербом и глубокой гравировкой была видна слишком хорошо. В Норфолке этот перстень знали многие. Столичные гости могли не понять, что это за вещь, но здесь, за этим столом, достаточно было взгляда лорда Хэмфриза, чтобы остальные всё сообразили по его окаменевшему лицу.

Графиня Уэстморленд знала этот перстень прекрасно. Она смотрела на мою руку долгую секунду, затем ее взгляд медленно перетек на Хавершема, а после снова вернулся ко мне. Негласный вопрос, который никто не решался облечь в слова, буквально физически давил на присутствующих.

Нарушить это молчание никто не посмел бы, и тогда Хавершем неторопливо поставив свой бокал на скатерть, слегка подался вперед, забирая себе всё внимание стола.

— Кольцо сидит неудобно, Катрин? — с небрежной уверенностью, с какой произносят самые беспощадные вещи, осведомился Хавершем. — Что ж, боюсь, нам придется отдать его ювелиру, чтобы уменьшить ободок. Мои первые две супруги были куда дороднее и не отличались подобным изяществом, и прежде менять размер не требовалось. Но для вашей тонкой руки фамильное золото старых графов слишком велико.

Бомба взорвалась без единого звука. Именно так рушатся империи в приличном обществе — без криков и пальбы, просто через внезапную, оголенную паузу, после которой воздух в помещении становится густым и осязаемым.

Полковник Черч открыл было рот и тут же захлопнул его, точно выкинутая на берег рыба. Мистер Элсворт стремительно побагровел, а затем стал бледнее полотна. Маленькая, трогательная мисс Прескотт вдруг просияла такой искренней, незамутненной радостью, что тетушка наверняка с силой наступила ей на ногу под столом, заставив пискнуть.

Лорд Гренвиль застыл. Его лицо окаменело, и только резкое движение желваков да побелевшие костяшки пальцев, стиснувших ножку бокала, выдавали, каких усилий ему стоит сохранить это неподвижное выражение под прицелом чужих глаз.

Эстер, напротив, не сумела полностью справиться с собой. На её лице на миг промелькнуло искреннее изумление, которое тут же сменилось злорадным облегчением. Она поспешно опустила глаза к тарелке, пытаясь скрыть довольную улыбку.

Ярмут не изменился в лице. Лишь его взгляд на мгновение задержался на графине Уэстморленд, словно он пытался понять, что именно только что произошло.

Дауман судорожно повернул голову к графине Уэстморленд, смотрел на неё в упор, ища подсказки или приказа, словно напроказивший и напуганный слуга. Но графиня не удостоила его даже взглядом — она смотрела прямо на меня. Её лицо оставалось спокойным, являя собой шедевр светского самообладания. Ни один мускул не дрогнул, ни одна жилка на шее не выдала истинных чувств. Выдержав затяжную паузу, она медленно улыбнулась. Это была тонкая, идеально выверенная улыбка, предписанная правилами хорошего тона в подобных обстоятельствах.

— Дорогая, — произнесла графиня, и её голос прозвучал, как хорошо натянутая струна. — Хоть какое-то радостное известие в эти печальные дни. Позвольте от всего сердца поздравить вас обоих.

Это было исполнено гениально. Тон правильный, слова безупречные, ни одной фальшивой ноты. И всё же в этой улыбке крылось то, чего я никогда не видела у нее прежде — едва заметное усилие. Ей приходилось заставлять себя улыбаться там, где раньше это происходило само собой.

После слов графини словно прорвало плотину — стол немедленно зашумел, зашевелился, ожил. Поздравления посыпались наперебой, со смесью обязательного восторга и скрытого ошеломления, которую английский свет производит с механической исправностью. Дамы переглядывались, обмениваясь торопливыми, хищными взглядами, судорожно пытаясь сопоставить этот факт с тем, что им было известно, и сделать первые выводы.

— Ах, как это неожиданно, — вымолвила одна из норфолкских соседок, и в этой короткой фразе читался весь будущий светский сезон.

— Поздравляю, Хавершем, — без тени улыбки бросил Черч, и это прозвучало скорее как скупое одобрение старого солдата, чем как комплимент.

— Что ж — пробормотал Элсворт, так и не найдя в себе смелости встретиться со мной взглядом. — Это весьма весьма оригинально.

— Вы повторяетесь, Элсворт, — негромко осадил его Хавершем и принялся за свое жаркое с умеренным удовольствием и абсолютно невозмутимым видом человека, которому никому ничего не нужно объяснять. Только в уголках его глаз, там, где залегли глубокие морщины, пряталось мальчишеское торжество. Он нанес удар именно тогда, когда нужно, и судя по едва заметному блеску в глазах, произведенный эффект его вполне устраивал.

Я же неторопливо взяла бокал и сделала глоток. Перстень снова едва заметно съехал по пальцу вниз, но я не стала его поправлять.

Глава 2

— Коллинз жалуется на уголь, — сообщила Мэри, не отрывая взгляда от своей тетради.

Она сидела у самого края стола, пристроив чернильницу на деревянной подставке, и кончик её гусиного пера мерно поскрипывал по плотной бумаге.

— Говорит, последняя партия сырая, жар неровный, и если так пойдёт дальше, говяжьи пласты будут выходить из печи не сушёными, а варёными. Я велела Хэнкоку разобраться, он проверил склад и выяснил, что в одном из углов крыша течет.

— Пусть сходит к кровельщику, — отозвалась я, намазывая масло на поджаренный хлеб. — Не хватало ещё, чтобы из-за дырявой кровли у нас печи встали.

— Вчера сходил, тот обещал сегодня выйти, — с улыбкой ответила Мэри. Она достала из-под тетради клочок серой промокательной бумаги, бережно прижала его ладонью к свежим строчкам, затем перевернула страницу. — Мисс Эббот просила передать, что новый поставщик овощей пока держит слово. Овощи везут чистые, гнилья нет. А вот новые женщины в разделочном цеху режут пласты слишком толсто. Она уже дважды делала им замечание, но безрезультатно.

— Пусть поставит их рядом с Барнсом. Он доходчивее объясняет.

— Хм, — хмыкнула Мэри. В цехе к повадкам старшего мастера все давно привыкли, и его громовой бас никого не удивлял. — Барнс объясняет доходчиво, но очень громко. После его вчерашних наставлений одна из женщин швырнула фартук и уволилась.

— Барнс орёт на всех одинаково, невзирая на пол и возраст. — Я отпила кофе из тонкой фарфоровой чашки. — Скажи мисс Эббот, что пусть выберет из новеньких одну самую понятливую, добавит ей шиллинг к недельной плате и поставит её в пример остальным. Пусть смотрят, как нужно работать ножом.

— Мешочки, — продолжала Мэри, листая свои записи дальше. — Мистер Хейс сообщил, что последняя партия холста пришла с браком. Нитки редкие, равенсдук совсем худой, и масло при пропитке сразу уходит насквозь. Он просит либо заменить поставщика, либо брать ткань вдвое плотнее.

— Я напишу Эдварду. Пусть разберётся сам со своими ткачами, он прекрасно знает, что нам нужно для флотских паёв. А Хейсу скажи, что пока не придёт новая партия, пусть складывает в двойной слой, счет за издержки выставим Эдварду.

— Хорошо. — Мэри прижала к свежей строчке клочок бумаги и закрыла тетрадь. — Миледи, я вам здесь нужна?

— Нет, и Мэри, ты отлично справляешься. Как мама? Брат?

— Всё хорошо, — лицо Мэри заметно посветлело. — К вечеру на прилавке ни корочки не остается, выпечку разбирают охотно. И кажется, мистер Портер, аптекарь, стал заходить к матушке слишком часто. Брат говорит, трижды на дню прибегает. Берет по четыре мясных пирога за раз, хотя живет один и лавка у него через два дома.

— Я очень рада, — ответила я, глядя, как полоска утреннего солнца слабо пробивается сквозь тяжелые портьеры.

Мэри поднялась, разгладила складки своего платья, поправила накидку и, уже у самой двери, взявшись за латунную ручку, обернулась:

— Она молится за вас, миледи. Каждый день.

Мэри вышла, мягко притворив за собой дверь.

Я ещё некоторое время сидела за завтраком одна, глядя в окно и слушая, как в холле внизу Дик забирает у Мэри дорожный саквояж. Глухие звуки большого дома разносились отчетливо: скрипнула тяжелая входная дверь, зашуршали по брусчатке колеса кареты, и Дик о чем-то негромко переговаривался с миссис Грант насчёт лошадей, которых нужно было снарядить к завтрашнему полудню.

Когда стук копыт за окном окончательно затих, я поднялась, оставив недопитый чай, и прошла по коридору вглубь дома.

В кабинете уже горел камин, а у высокой конторки ждала мисс Дэй. Она успела навести на моем столе порядок, разложив накопившуюся за время моего отсутствия почту по трём стопкам: срочные листы, не срочные и те, что не стоили потраченных чернил. Последняя стопка предсказуемо оказалась самой высокой.

Я опустилась в кресло и потянулась к первому письму, ломая сухую сургучную печать.

— Леди Ормонд, — произнесла я, пробегая глазами убористые строчки. — Приглашает на рождественский вечер. Пятнадцатое декабря.

— Вы уже приняли приглашение графини Уэстморленд на семнадцатое, миледи, — отозвалась мисс Дэй. Она стояла у конторки, сверяясь со своей маленькой памятной книжкой.

— Тем лучше. Напиши леди Ормонд, что я буду рада. Без подробностей.

— Слушаюсь.

Острое гусиное перо в её пальцах привычно зашуршало по плотной бумаге.

— Следующее от мистера Уотсона, — негромко продолжила она, макнув перо в чернильницу. — Он снова интересуется, не изменились ли ваши планы относительно инвестиций в его шерстяную мануфактуру в Лидсе.

— Мои планы не изменились. Пиши: леди Сандерс благодарит за проявленный интерес, однако в настоящее время вынуждена сосредоточить усилия на действующих предприятиях и не может принять нового участия.

— Это уже третье письмо от мистера Уотсона, — заметила мисс Дэй, аккуратно выводя буквы и не поднимая головы.

— Я знаю. Следующее можешь не передавать мне — сразу в камин.

Мисс Дей едва заметно кивнула, а я взяла следующий лист, скрепленный темным воском, затем ещё один. Следующую четверть часа мы работали в полном молчании, которое прерывалось лишь скрипом пера да редкими короткими репликами. Письма расходились по своим судьбам: кому-то отправлялся вежливый отказ, кому-то короткое согласие, а третьи ложились в ящик стола до лучших времён.

За окном немного посветлело. Настоящее солнце в это время года над Лондоном не поднималось, но серость сменилась молочной мутью. В таком тумане город всегда казался со стороны сонным, хотя на деле на улице уже вовсю кипела суетливая жизнь.

— Мисс Дэй, — я отложила в сторону очередной лист и потерла уставшие от чтения глаза. — На сегодня вы свободны, закончим с письмами уже завтра.

Она отложила перо и выжидательно посмотрела на меня.

— Поезжай с Нортом в Саутуорк, — я быстро набросала несколько строк на чистом листке, сложила его вчетверо и, капнув горячего воска, поставила клеймо. — Передашь это лично мисс Эббот. И заодно посмотришь, что там с новыми столами для разделочного цеха. Хэнкок обещал, что они будут готовы ещё на прошлой неделе.

Она кивнула, забрала записку и принялась убирать бумаги в папку с завязками. Затем тихо попрощалась и выскользнула из кабинета, оставив меня наедине с моими мыслями.

Из Норфолка я вернулась всего лишь вчера, хотя казалось, будто с того обеда в Холтон-парке прошла целая неделя. Мой экипаж двинулся в Лондон на следующее утро, на рассвете, — сразу после того, как графиня Уэстморленд поспешно покинула поместье, сославшись на неотложные дела в городе. Переговорив с Хавершемом перед моим отъездом, мы условились, что он задержится в Норфолке ещё на день решить пару вопросов с управляющим, а после отправится в Лондон, где нам предстояло детально обсудить пункты брачного соглашения.

Едва добравшись до Кинг-стрит, я первым же делом отправила записку Финчу: нужно было разузнать всё, что касается долгов и залогов графа. Следом я написала леди Уилкс — эта неуемная дама знала подноготную каждого семейства в королевстве и делилась сплетнями с величайшей охотой, если умело польстить её проницательности. Но прислуга вернулась ни с чем: леди Уилкс всё еще гостила у дочери и должна была приехать в город только завтра. Мне оставалось опираться лишь на то, что успеет собрать мой поверенный за этот короткий срок.

Мои воспоминания прервал тихий стук. Дверь приоткрылась, и вошедшая миссис Грант отступила в сторону, пропуская Финча. Поверенный пересек кабинет, и по его нахмуренным бровям было ясно: поиски не принесли желаемого результата.

— Миледи, — произнёс он, опускаясь в кресло напротив моего стола. — Я наводил справки везде, где это было возможно. В банке «Куттс» граф Хавершем не значится должником. В «Хоурс» со мной и вовсе отказались разговаривать, сославшись на тайну вкладов. Один из клерков в Сити обмолвился, что долговые расписки за подписью графа вроде бы ходят по рукам, но ни сумм, ни точных имён держателей он назвать не сумел.

— Это всё?

— К сожалению, — Финч развёл руками. — Да, лондонские дома граф действительно продал. Но это случилось три года назад, и по ценам, которые никак не назовёшь вынужденными. Скорее наоборот — сделка была весьма удачной. Торговые корабли исчезли, это правда, и андеррайтеры поначалу отказали в выплате. Была долгая судебная тяжба, но в итоге граф выиграл часть иска и получил компенсацию. Меньше, чем требовал, но вполне достаточно, чтобы не пойти по миру.

Финч замолчал, а я откинулась на спинку кресла, думая о том, как легко столичные слухи, которые с такой уверенностью пересказывали в Норфолке, рассыпались один за другим, оставляя после себя лишь новые вопросы.

Мои размышления снова прервал стук в дверь, на пороге возникла миссис Грант.

— Миледи. Прибыл граф Хавершем. Экипаж только что остановился у крыльца.

Я поднялась, на ходу оправляя складки утреннего платья, и спустилась в холл как раз в тот момент, когда граф вошел в дом. Старик оглядел холл оценивающим взглядом, скользнул по миссис Грант, задержался на мне и удовлетворенно хмыкнул.

— Леди Сандерс, — коротко бросил он вместо приветствия.

— Граф. — Я повернулась к экономке. — Чай в кабинет, пожалуйста. — И, сделав шаг в сторону, указала на лестницу: — Прошу вас.

Мы поднимались вдвоём, не торопясь. Старик опирался на трость, но, как я заметила еще в Холтон-парке, в его движениях не было немощной осторожности. Эта вещь служила ему скорее привычкой и признаком статуса, нежели необходимой опорой.

В конце коридора я обошла графа, чтобы открыть перед ним дверь, и первой переступила порог.

Финч при нашем появлении тут же поднялся со своего места и сдержанно поклонился. Хавершем окинул поверенного долгим взглядом и опустился в кресло у стола, небрежно пристроив трость на резном подлокотнике.

— Как доехали, граф? — осведомилась я, устраиваясь в своем кресле.

— Отвратительно, — отрезал старик. — Дороги от самого Норвича превратились в сплошную кашу. Карету три раза чуть не засосало в колею под Эттлборо. У меня отличный кучер, леди Сандерс, но даже самого благочестивого слугу грязь способна довести до богохульства. Кстати, у вас в этом доме найдётся чашка приличного кофе? Столичный чай годится разве что для полоскания горла.

— Найдётся, — я едва заметно кивнула миссис Грант, которая как раз бесшумно вносила серебряный поднос с чайными приборами. Экономка опустила поднос, забрала лишнюю чашку и тут же удалилась.

Пока миссис Грант ходила за кофе, я дала Хавершему время устроиться. Старик вел себя так, словно находился в собственном доме: неторопливо стянул плотные перчатки из потемневшей от сырости свиной кожи, бросил их на край стола, поправил манжеты и принял из рук вернувшейся миссис Грант фарфоровую чашку. В кабинете тотчас густо запахло крепким, горьким кофе — старик пил его без молока, но насыпал три ложки сахара.

Миссис Грант снова беззвучно скрылась за дверью. Финч тем временем обмакнул перо в чернильницу и замер, держа руку на весу над чистым листом.

— Лорд Хавершем, — произнесла я, слегка подавшись вперед. — Прежде чем мы приступим к обсуждению пунктов соглашения, мне нужно знать точную сумму ваших долгов.

Хавершем даже не поднял взгляд. Он продолжал размеренно, по кругу, водить серебряной ложечкой, и та мерно, с перестуком задевала фарфоровые края. Глядя на его лицо, можно было подумать, будто вопрос о банкротстве его вовсе не касается.

— Это необходимо для понимания, выполнимы ли обязательства, которые я беру на себя перед вами, — добавила я, и не дождавшись ответа, продолжила. — В свете упорно ходят самые разные слухи. Говорят, вы полностью распродали лондонское имущество, потеряли все корабли с грузом и практически разорены. Однако конкретных цифр моему поверенному установить не удалось.

Ложечка, наконец, замерла. Граф бережно опустил чашку на блюдце, так и не сделав ни одного глотка, и только тогда поднял на меня глаза. Он молчал, намеренно выдерживая паузу, заставляя Финча так и, сидеть с поднятым пером, с которого на бумагу вот-вот готова была сорваться чернильная капля.

— Умный всегда ищет истину, леди Сандерс, — со сквозящей в голосе насмешкой произнес он. — Глупый же верит всему, что болтают в гостиных. О вас, к слову, в Сент-Джеймсе тоже говорят много любопытного. Например, будто вы собственноручно убили вашего мужа, после чего подкупили половину судей, дабы избежать петли.

— Всё верно, — согласилась я, сохраняя серьезное выражение лица. — Однако вы забыли упомянуть, что прежде я его долго пытала, ведь мне нужно было узнать, где именно он спрятал свои несметные сокровища.

Старик коротко крякнул, на его тонких губах на мгновение проступила довольная улыбка. Он глубже откинулся на спинку кресла, и в его глазах зажегся тот самый острый интерес, который я уже видела в Норфолке.

— Свадьба будет человек на триста, — объявил он, словно речь шла о самой незначительной детали контракта. — Большего количества бездельников я в своем доме не потерплю — слишком стар для столичного шума. И насчет трат не беспокоиться, все расходы на торжество я беру на себя.

Я чуть приподняла бровь, не отрывая от него глаз.

— В таком случае, милорд, ответьте мне, зачем вы вообще согласились на эту сделку, если ваши долги не обременяют вас настолько, что вы готовы самостоятельно оплатить счета за венчание?

— Мне было любопытно, леди Сандерс, — произнес он, лукаво улыбнувшись. — Любопытно узнать, зачем преуспевающей вдове так понадобились мои норфолкские земли. Что именно вы задумали, раз согласились связать свое имя с сумасшедшим, как уверяют сплетники, стариком? Да, я прекрасно знаю, что обо мне шепчут эти столичные чистоплюи. Но, как я уже имел честь заметить вам в Холтон-парке я слишком давно не участвовал в хорошей интриге. Скука — страшный грех в моем возрасте.

Я улыбнулась не той дежурной улыбкой, которой обычно пронимают светских визитеров, а как улыбаются равному противнику. Этот старик вел свою игру без привычного столичного лицемерия, и это, пожалуй, было самым честным, с чем мне приходилось сталкиваться за последнее время.

— Что ж, милорд. В таком случае нам придётся прямо сейчас пересмотреть некоторые пункты нашего соглашения.

— Пересматривайте, — легко согласился Хавершем. Он взял со стола чашку, сделал глоток и добавил, глядя в темный фарфор: — Внесите туда ещё одно условие. Если дому Хавершемов однажды посчастливится обрести наследника, я сочту справедливым передать вам в собственное распоряжение любые земли, которые выберете сами — из тех, что свободны от наследственных обязательств.

Перо Финча, до этого момента мерно скрипевшее по бумаге, резко вильнуло, оставив жирную кляксу, и замерло.

— Граф, — я откинулась на спинку кресла, подбирая слова. — Я предупредила вас ещё у Хэмфризов: выполнение супружеских обязанностей не предполагается. И мы внесём это в соглашение отдельной строкой.

— Выйди, — бросил Хавершем. Он даже не повернулся к Финчу, просто шевельнул пальцами, отсылая того прочь.

Поверенный не двинулся с места. Его взгляд, полный немого вопроса, был устремлен исключительно на меня.

— Идите, мистер Финч, — мягко подтвердила я. — Посидите пока в приемной. Я вас позову.

Финч поднялся и бесшумно покинул кабинет. Дверь закрылась, и в комнате сразу стало тише, лишь тихо щелкали остывающие угли в камине да за окнами глухо доносился грохот проезжающих по Кинг-стрит дилижансов.

Хавершем хмыкнул, задумчиво разглядывая остатки остывающего кофе на дне чашки.

— Преданность, — негромко произнес он, — ныне редкий товар на лондонских рынках. Её сложно завоевать.

— Да, — согласилась я. — И потому особенно ценна.

Старик промолчал. Несколько секунд мы сидели в полной тишине. Когда он снова заговорил, его голос лишился прежней светской колкости, он звучал буднично, как говорят люди, уставшие носить маски.

— Моя первая жена была умна, — он отставил чашку на стол. — На редкость умна. Правда, слаба здоровьем и так и не сумела подарить мне наследника. Вторая вторая оказалась круглой дурой, раз ей приглянулся смазливый помощник конюха. Сын, признаться, уродился в неё — красив, но обделен умом. Несдержан и жаден до безумия. Я ни капли не удивился, когда узнал о тех кораблях. Он либо сам их продал вместе с грузом, подкупив капитанов, либо по собственной глупости пустил ко дну.

Хавершем, наконец, поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Вам не о чем беспокоиться, Катрин. Моё здоровье не располагает к тем излишествам, которыми молодые бездельники любят хвастаться в Сент-Джеймских клубах, — добавил он, и его губы тронула едва заметная, горькая усмешка. — Так что если однажды у дома Хавершемов всё же появится наследник я не стану задавать лишних вопросов.

За окном пронзительно и сухо звякнула подкова о мостовую, промчался экипаж, и топот копыт быстро растаял вдали.

Я молчала, глядя на затухающий камин. Разрушать тайные чаяния графа было бы слишком жестоко, но заводить ребенка от случайного мужчины ради новых земель я, разумеется, не собиралась. Единственный мужчина, чьё присутствие рядом я могла бы допустить, был скован собственными обязательствами, и я запретила себе о нём думать.

В памяти мгновенно ожил день моего отъезда из Холтон-парка и брошенная у кареты фраза: «Так даже лучше я вынужден вскоре покинуть страну, и к моему возвращению возможно вы снова станете вдовой, а я не суеверен».

Тряхнув головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания. Я ни слова не сказав, поднялась, подошла к двери и потянула за ручку.

— Мистер Финч, — позвала я в коридор. — Будьте добры, вернитесь.

Поверенный вошел, сел на свое место и снова потянулся к перу. Лицо его было по-деловому сосредоточенным — он молча ждал, когда я продолжу диктовать, чтобы облечь новые условия в параграфы закона.

— Итак, — я опустилась обратно в кресло. — Начнем сначала. Пункт первый.

Глава 3

Джейн укладывала последние шпильки, когда я поймала себя на мысли, что уже несколько минут безотчётно перебираю в памяти подробности вчерашнего вечера.

Мы просидели с Финчем и Хавершемом допоздна. Камин успел прогореть дважды, миссис Грант трижды приносила свежий чай и однажды кофе, от которого старик не отказался, хотя был уже десятый час вечера. Финч писал, вычёркивал, переписывал и снова вычёркивал с таким самозабвенным упоением, какого я прежде за ним не замечала. Хавершем спорил без светской обходительности, коротко и по существу. Однажды мы оба расхохотались одновременно — по какому-то поводу, связанному с формулировкой про «право неограниченного управления собственным капиталом», которую Финч от растерянности записал трижды в разных параграфах подряд.

— За все мои годы, — пробурчал тогда Хавершем, откидываясь на спинку кресла и с удовольствием оглядывая исписанные листы, — я не встречал ни одного мужчины, кто был бы настолько предусмотрителен в своих намерениях. Но вы, леди Сандерс, умудрились превзойти и мужчин.

Подписывать в тот же вечер не стали, сговорились просмотреть соглашение на свежую голову и встретиться с утра.

— Готово, миледи, — прервала мои воспоминания Джейн, чуть отступив и критически оглядывая свою работу.

Я поднялась с кресла и мельком взглянула на своё отражение в зеркале — для утра, в которое предстоит подписывать документы, а не являться ко двору, вид был вполне подходящим. Поправив складки тёмно-синего платья, я спустилась в холл. Финч и Хавершем, прибывшие одновременно, уже стояли у входа, молча ожидая, пока миссис Грант примет их тяжелые, пахнущие сыростью плащи.

— Доброе утро, господа, — поприветствовала я гостей, подходя ближе.

— Утро добрым не бывает, леди Сандерс, если до вашего крыльца приходится плыть, а не ехать, — проворчал старик, стягивая влажные перчатки.

— Вы выехали столь рано, граф, что я смею заподозрить — вы пренебрегли собственным завтраком, — заметила я, глядя на его недовольный вид. — Не откажетесь разделить его со мной?

Хавершем хмыкнул, оценивающе взглянул на меня поверх очков и качнул головой.

— Не откажусь. Мой повар нынче увлёкся чтением каких-то новомодных французских рецептов, и его утренние кулинарные изыскания способны довести до полного изнеможения любого честного англичанина ещё до полудня.

Поверенный лишь сдержанно поклонился, поправляя воротник сюртука, но по его уставшему виду было ясно, что от горячего чая он тоже не откажется.

— В таком случае, прошу в столовую, — ответила я, жестом приглашая их следовать за мной.

Наш повар Бриггс сегодня превзошёл самого себя. На крахмальной скатерти среди начищенного серебра красовался обильный утренний стол: сочный холодный ростбиф, запечённый свиной окорок, нарезанный тонкими прозрачными ломтями, горячий белый хлеб с поджаристой, трескающейся коркой и свежее взбитое масло. Рядом в стеклянных вазочках подали густой крыжовенный джем, а лакеи как раз разливали крепкий чай и исходивший паром кофе, который сварили специально для графа.

Доктор Моррис, который спустился чуть раньше, поднялся навстречу вошедшим, приветствуя графа. Вскоре все расселись. Доктор и Финч быстро нашли общую тему и негромко переговаривались о чём-то медицинском. Мэри, явно смущенная присутствием столь высокого гостя, ела быстро, отвечала коротко и старательно игнорировала графа. Тот же вел себя неторопливо и молчал, с явным удовольствием отдавая должное холодному ростбифу и лишь изредка бросая на неё изучающие взгляды. Было очевидно, что пустой светской болтовне старик предпочитал сосредоточенное уединение за тарелкой.

Когда Мэри поднялась первой и, извинившись, отправилась по делам в Саутуорк, а Финч и доктор Моррис отошли к камину со своими чашками, за столом наконец повисла тишина. Хавершем не спеша встал, взял трость и, обойдя стол, остановился рядом со мной.

— Занятная у вас компания, леди Сандерс, — произнёс он вполголоса, не глядя на меня, а разглядывая оставшихся мужчин со своим привычным, едким прищуром. — Поверенный, врач и эта серьёзная молодая особа с тетрадью. Моя будущая супруга умудрилась окружить себя людьми будто заранее готовилась к любому повороту судьбы.

— Это не самая дурная привычка, милорд, — ответила я.

— Нет, — легко согласился он. — Весьма разумная. Идёмте.

Граф первым двинулся к выходу из столовой. Финч, поймав мой взгляд, тут же оставил свою чашку, распрощался с доктором Моррисом и последовал за нами.

Мы поднимались на второй этаж без лишней спешки. В кабинете всё уже было приготовлено к работе: на столе в безупречном порядке лежали те самые семь страниц соглашения, над которыми мы сидели накануне допоздна, а рядом ждала открытая чернильница.

Мы устроились в креслах друг напротив друга. Граф молча взял свой экземпляр, Финч подал мне мой и отступил к конторке, готовый вносить финальные правки. Я ещё раз перечитала весь документ целиком — медленно, въедливо, проверяя каждую формулировку. Хавершем листал свою копию параллельно, мерно постукивая пальцем по краю стола в тех местах, где параграфы требовали особого внимания.

Первым отдельным разделом шло управление капиталом: всё, что принадлежало мне до брака и будет заработано после, оставалось под моим единоличным началом. Граф не имел права ни запрашивать отчётности, ни оспаривать моих решений. Вмешательство в дела моих предприятий исключалось полностью: ни советы, ни проверки, ни право подписи под контрактами.

Следом шли обязательства сторон. Финансирование расчистки русла и модернизации шлюзов я брала на себя, но взамен получала угодья вдоль канала на правах долгосрочной аренды сроком на девяносто девять лет с исключительным правом выкупа. Оформить и подписать этот договор требовалось до венчания: по английским законам, как только я стану графиней Хавершем, любые мои новые права на землю автоматически перейдут под власть мужа.

Сам же граф не мог просто продать мне эти угодья — они были защищены майоратом и неотчуждаемы от его титула. Однако закон не запрещал ему сдать их в вековое пользование, полностью лишая своих преемников возможности вмешаться. Дополнительно Финч вписал туда пункт об исключительном праве выкупа земель в собственность, если ограничения майората когда-либо будут сняты.

С деньгами мы поступили ещё жестче, создав для них недосягаемое убежище. Все накопления от моих производств и будущую прибыль мы вывели в независимый целевой траст под управлением Финча. При этом сам Финч не получал права распоряжаться ими по своему усмотрению. Каждое вложение, каждый перевод, каждая крупная выплата требовали моего письменного согласия и должны были соответствовать заранее закреплённой цели. Я не настолько доверяла людям, чтобы отдавать им деньги. Но доверяла себе достаточно, чтобы заранее ограничить даже тех, кому доверяю.

Для постороннего наблюдателя будущая графиня Хавершем выглядела женщиной без свободного капитала. На деле деньги никуда не исчезали, просто теперь добраться до них стало значительно сложнее: юридически эти средства больше не принадлежали мне напрямую, а значит, ни возможные кредиторы графа, ни объявившийся наследник, ни любой иной заинтересованный господин не смог бы заявить на них права. У будущей супруги Хавершема попросту не было личных денег, которые можно было бы обратить в уплату чужих обязательств.

Любой другой аристократ с Сент-Джеймс счел бы подобный договор позором, ведь соглашение фактически связывало его по рукам и ногам, отдавая кусок родового имения под нужды промышленницы. Но Хавершем, перевернув страницу, лишь глухо усмехнулся. Старик прекрасно понял, как красиво мы заблокировали все лазейки к моим карманам, и в его прищуре читалось лишь уважение игрока, встретившего себе равного.

И последнее, зафиксированное в самом финале под видом невинного светского соглашения: пункт о раздельном ведении домашнего хозяйства. Финч сформулировал его безупречно: «с предоставлением будущей графине Хавершем права на независимое содержание личного штата прислуги и неприкосновенность её уединенных покоев в пределах любого из совместных владений». Случайный человек увидел бы здесь лишь заботу о покое дамы, но мы трое прекрасно знали, какую именно стену воздвигла эта строчка.

Финч, собравший в конце концов все листы в аккуратную стопку, опустил их на стол и помедлил, прежде чем передать мне перо.

— Миледи, — произнёс он наконец с осторожностью. — За двадцать лет практики это самое необычное соглашение, которое мне доводилось составлять.

— Это потому, — невозмутимо отозвался Хавершем, даже не взглянув на него, — что до сих пор ваши клиенты не имели обыкновения думать головой, мистер Финч.

Поверенный промолчал, поправил очки и вернулся к бумагам.

Подписывали поочерёдно. Хавершем расписался первым — крупно, размашисто, не перечитывая, как расписываются люди, которые давно не сомневаются в своих решениях. Затем он прижал к горячему воску личный перстень-печатку. Я поставила свою подпись и оттиск следом. Финч скрепил оба экземпляра своей подписью в качестве свидетеля.

Когда бумаги были убраны, я проводила Хавершема вниз. В холле он принял от миссис Грант плащ, неторопливо застегнулся на все пуговицы и уже у самого порога обернулся. Утренний свет падал ему сбоку, подчеркивая глубокие морщины у глаз, и по его лицу было видно, что старик доволен.

— Не затягивайте со свадьбой, леди Сандерс, — сказал он, криво усмехнувшись. — Я уже начал получать удовольствие.

Тяжелая дверь за ним закрылась. Я осталась в холле, слушая, как стучат по мостовой колеса его удаляющегося экипажа. Обернувшись, я застала Финча — он спускался по лестнице, бережно прижимая к груди портфель. Выглядел поверенный так, словно только что лично запер в сундук парочку голодных львов и умудрился сохранить все пальцы.

— Вы проделали превосходную работу, мистер Финч, — произнесла я, когда он ступил на каменные плиты пола.

— Благодарю, миледи, — юрист коротко поклонился, и на его бледном лице впервые за утро проступило подобие облегчения. — С вашего позволения, я откланяюсь, потребуется время, чтобы привести бумаги в надлежащий вид.

Попрощавшись с Финчем, я поднялась в свои покои. Утренний чай давно остыл, а на столике у зеркала лежала записка, доставленная чуть свет мальчишкой-рассыльным. Плотная бумага, размашистый, слегка летящий почерк леди Уилкс. «Катрин, немедленно будьте у меня. Нам нужно объясниться, и видит бог, лучше сделать это до того, как слухи из кофейни «Уайтс» доползут до ушей епископа».

Заставлять её ждать сейчас могло быть опасным. Судя по резким росчеркам пера, леди Уилкс уже была уязвлена тем, что её оставили в неведении. Позволить её обиде укорениться означало своими руками отдать козыри светским сплетникам.

Кликнув Дика, я приказала немедленно закладывать выезд. Спустя четверть часа, накинув шерстяной редингот и натянув плотные кожаные перчатки, я уже усаживалась в карету. Дик привычно взлетел на козлы, и под тихий стук копыт по сырой мостовой мы покатили в сторону Мэйфэр.

Леди Уилкс приняла меня в малой гостиной. По тому, с каким видом она сидела в своём любимом кресле у окна, было ясно ещё с порога: разговор начнётся не с чая. Она даже не прикоснулась к фарфоровому чайнику, который мирно исходил паром на серебряном подносе.

— Я узнала о вашей помолвке последней, — произнесла она, едва я переступила порог, и в её голосе соединились оскорблённое достоинство и искреннее изумление. — После Лондона, Норфолка и, подозреваю, каждого лакея на Беркли-сквер. Катрин, дорогая, признаться, я не предполагала, что столь оглушительное известие получу из третьих рук.

— Я не хотела тревожить вас до окончательного решения, — ответила я, устраиваясь в кресле напротив.

— До окончательного решения, — повторила она с расстановкой. — Катрин, вы объявили о помолвке за обеденным столом у Хэмфриза. При дюжине свидетелей. Это и есть окончательное решение.

— Официального объявления не было, — возразила я.

Она на секунду замерла, смерив меня долгим, проницательным взглядом. Мой невозмутимый тон явно выбил её из колеи, требуя смены тактики. Демонстративно поправив кружевную манжету, она всё же взяла фарфоровый чайник и неторопливо, с подчёркнутым изяществом разлила чай по чашкам.

— Хорошо, — произнесла она наконец, глубоко вдохнув. — Но граф Хавершем Катрин, ради всего святого. Ему под семьдесят. Он дважды вдовец, что вы, очевидно, знаете. У этого человека характер испанского инквизитора: он суров, нетерпим, мстителен в мелочах и абсолютно неуправляем в крупных делах. В Норфолке его боятся соседи, в Лондоне от его вежливого поклона у министров спины сводит.

Она сделала паузу, недовольно поджав губы.

— Однако справедлив, — добавила леди Уилкс нехотя, словно выплюнула горькую пилюлю. — И это самое невыносимое в людях с дурным характером.

Она вдруг посмотрела на меня в упор, и в её прищуре мелькнула тень любопытства.

— Катрин не сочтите меня излишне сентиментальной... Но как же сердечные привязанности? Он не слишком стар для вас, дорогая?

Я сделала глоток, прежде чем ответить.

— В нашем обществе любовь — это роскошь. А граф — это то, что мне сейчас нужно.

Леди Уилкс долго молчала, пристально разглядывая моё лицо, словно пыталась прочесть то, что я оставила между строк. Затем напряжение в её плечах чуть спало, уступив место привычному холодному одобрению.

— Увы, вы правы. И, пожалуй, так оно и лучше. По крайней мере, этот старый лис достаточно брезглив, чтобы не промотать ваше состояние за карточным столом и не приводить в дом девиц из Друри-Лейн. Для нашего времени — это уже почти добродетель.

Она снова взяла чашку и сделала крошечный глоток.

— Но то, что вы не сообщили мне о свадьбе, Катрин, это всё равно возмутительно.

— Зато я хочу поручить вам её организовать, — сказала я.

Леди Уилкс замерла, затем медленно опустила чашку на блюдце. Звон фарфора отчетливо прозвучал в тишине гостиной. Мгновение и её взгляд стал цепким, расчётливым, а тон деловым:

— Список гостей. Сколько человек Хавершем согласен терпеть под одной крышей?

— Около трёхсот.

— Триста, — повторила она, задумчиво взирая перед собой. — Это значит, что половина Лондона будет оскорблена тем, что их не позвали. Составим списки так, чтобы обиженные принадлежали к разным лагерям, иначе они объединятся против вас прежде, чем вы доберётесь до венчания. Цветы — только белый и зелёный. Никаких жёлтых нарциссов, они хороши в апреле, а не на свадьбе в декабре. Лёд — понадобится много, особенно если подавать рыбные блюда. Музыканты — струнный квартет, не больше. Хавершем всё равно слышать их не захочет, а делать вид, что слушает, не станет. Священник — кто будет вести венчание? У вас есть предпочтения или доверите мне?

— Доверю вам.

— Разумно. — Она открыла небольшую шкатулку на столике рядом, извлекла листок бумаги и карандаш. — Свидетели. Со стороны Хавершема, полагаю, кто-то из старых знакомых, которых вы в глаза не видели. Со стороны невесты — мне нужно подумать.

Карандаш быстро заскрипел по бумаге.

— Теперь о тех, кто придёт с самыми сладкими поздравлениями и самыми кислыми лицами...

Минут двадцать она диктовала, писала, вычёркивала и переписывала, периодически обращаясь ко мне за уточнениями и изредка делая короткие отступления, когда в памяти всплывало что-нибудь важное.

— Кстати, — произнесла она, не отрываясь от списка, — Генри Сандерс, судя по всему, тоже определился с кандидатурой. Его стали часто видеть в обществе леди Форрест. Вдова, годом старше него, поместье в Суррее, трое детей от первого брака. Говорят, она умна и держится без лишних претензий. Для него, пожалуй, удачно.

— Возможно, — согласилась я.

— Хотя, — она прищурилась, — в последнее время вся эта история с американским наследством вдруг стала интересовать людей, которые обычно подобными делами не интересуются. Но это уже другой разговор. — Карандаш снова заскользил по листу. — А вот насчёт цветов на входе я ещё не решила. Зимой хризантемы хороши, но они слишком напоминают мне о похоронах. Нужно что-то другое.

Она замолчала, обдумывая цветочный вопрос с той же серьёзностью, с какой другие люди обдумывают государственные решения.

— Между прочим, о вашем союзе уже вовсю судачили на утреннем чае у графини Уэстморленд, — как бы между делом заметила леди Уилкс, вычеркивая какую-то фамилию из конца списка. — Графиня принимала у себя несколько дам всего пару часов назад. Когда заговорили о Хавершеме, Уэстморленд объявила присутствующим, что Норфолку давно не хватало твердой женской руки, а Катрин Сандерс — едва ли не единственная женщина в королевстве, способная укротить паршивый нрав старого графа ради блага графства. Полагаю, дорогая, это официальное благословение.

Я едва заметно улыбнулась. Графиня оставалась верна себе: Капкан в Холтон-парке с треском захлопнулся впустую, но Уэстморленд, вместо того чтобы признать поражение, мгновенно переиграла расклад сил и обернула мою неожиданную помолвку в свою пользу.

Леди Уилкс тем временем перевернула страницу, на мгновение занеся карандаш над чистой строкой, и вдруг, не меняя интонации, добавила:

— Вы слышали, что лорд Гренвиль скоро, вероятно, лишится права распоряжаться собственной жизнью?

Я подняла взгляд от чашки.

— Пока ничего официального, разумеется, — продолжала она, изучая свой список. — Но в Уайтхолле уже несколько недель ходят разговоры. Россия, Петербург — что-то в этом роде. — Леди Уилкс небрежно отмахнулась веером. — Для мужчины его положения это весьма предсказуемая партия от судьбы. Молодых людей вечно куда-нибудь отправляют. Сначала обещают Вену, потом оказывается Берлин, а потом внезапно выясняется, что полжизни предстоит провести среди снегов и жуткого холода.

— Понятно, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Так, про цветы, — кивнула она, возвращаясь к записям. — Я всё же думаю, белые розы. Дорого, зато безупречно.

Мы провели за обсуждением организации свадьбы ещё около часа. Леди Уилкс с упоением расписывала очерёдность подачи блюд, выговаривала мне за равнодушие к деталям подвенечного наряда и переставляла местами карточки с именами гостей, чтобы предотвратить как минимум три светских скандала.

В начале двенадцатого я всё же сослалась на неотложные дела и поднялась, чтобы попрощаться. Времени оставалось в обрез: сегодня я была приглашена в Буши-хаус.

Глава 4

Буши-хаус стоял на самом краю парка, в той части Хэмптон-Корта, которая особенно хороша тихими вечерами с закрытыми ставнями и горящими каминами. Герцог Кларенс встречал гостей у дверей сам, без привычного для членов королевской семьи ливрейного парада и избыточной торжественности. Он стоял в простом домашнем сюртуке, с бокалом в руке.

— А, леди Сандерс! — воскликнул он, расплывшись в своей широкой улыбке. — Наконец-то явились! Миссис Джордан говорит, что вы умнейшая женщина в Англии, а я говорю, что умнейшие женщины не заставляют себя ждать.

— Вы правы, Ваше Высочество, — ответила я, делая реверанс. — Но дорога из Лондона в ноябре требует ангельского терпения. Пришлось тащиться по сплошной глине.

— Дорога везде требует терпения! — загремел он, пропуская меня вперёд. — Заходите, там уже все.

Я переступила порог и пошла по коридору, невольно оглядываясь. В доме герцога не было и следа выставочной безупречности столичных особняков Мэйфэр, где каждая подушка обязана лежать под строго заданным углом. Здесь всё дышало уютной домашней небрежностью. У самого входа, на полированном дубовом сундуке, осталась лежать чья-то забытая деревянная лодка со следами неумелой мальчишеской строжки, а чуть пониже, у подставки для зонтов, жались друг к другу маленькие, забрызганные подсохшей грязью детские ботинки.

Где-то в глубине комнат приветливо тявкнул пес, но на него никто не прикрикнул. Из полуоткрытой двери малой гостиной, мимо которой я проходила, тянуло запахом хорошего вирджинского табака, дровяного дыма и подсыхающей лаванды. Заглянув туда, я заметила брошенную прямо на подлокотник кресла неоконченную вышивку с запутавшимися нитками, а на ломберном столике — неаккуратную, явно не раз перетасованную стопку игральных карт.

«Все», к кому в итоге меня вывел коридор, расположились в большой гостиной. Гостей оказалось немного, человек восемь, не больше. Миссис Джордан сидела у камина, увлечённо беседуя с леди Кавендиш. А у высокого окна два адмиралтейских офицера — капитаны Харди и Пейджет — негромко спорили с мистером Ванситартом из министерства финансов. До меня долетали лишь обрывки фраз: они обсуждали разорительные лондонские цены на уголь, из-за которых этой зимой беднота Клеркенвелла со дня на день могла устроить новые бунты, и дефицит балтийской пеньки, грозивший сорвать зимнее оснащение верфей в Чатеме.

Форд, стоявший чуть поодаль у ломберного стола с бокалом херуса, заметил меня первым. Он негромко извинился перед своим собеседником, пересёк комнату и остановился в паре шагов от меня, вежливо наклонив голову.

— Леди Сандерс, рад видеть вас в Буши, — произнёс он со сдержанной улыбкой.

— Взаимно, мистер Форд, — попривествовала я едва заметным кивком, испытывая молчаливое удовлетворение: присутствие Форда в этом доме в очередной раз доказывало его истинный вес в Уайтхолле.

— Признаться, я удивлён, что вы приняли приглашение Его Высочества, — Форд чуть понизил голос, и в его глазах промелькнула едва уловимая насмешка. — Светские сплетники Мэйфэр уверяли меня, что в эти дни вы заняты исключительно подготовкой к... весьма знаменательному событию.

Ответить ему я не успела. Заметив моё появление, миссис Джордан поднялась с кресла и направилась к нам. Форд тут же тактично отступил на полшага назад, уступая место хозяйке дома.

Эта невысокая женщина обладала редкой для светских дам прямотой. Дороти не стала разыгрывать церемонную радость, а просто искренне улыбнулась — так улыбаются людям, которых действительно рады видеть, не тратя сил на притворство.

— Леди Сандерс. — Она ласково взяла мои руки в свои. — Я так рада. Уильям столько о вас говорил, что я начала думать, не стоит ли мне самой заняться флотским провиантом.

— Вы замените меня за неделю.

— Ну уж нет, упаси бог! — Дороти всплеснула руками с чисто театральной экспрессией. — На мне девять душ в этом доме, не считая их отца, и поверьте я едва справляюсь с ними.

— И всё же, если вы решите навестить Сауторк, я буду рада принять вас, — отозвалась я. — Парадного фарфора не обещаю, но приличный обед гарантирую.

— В Сауторк? К дымящим трубам и бондарным мастерским? — Кларенс, до этого момента громко распекавший Ванситарта у окна, мгновенно развернулся на мои слова и в два шага оказался рядом. Его обветренное лицо расплылось в широкой улыбке. — Идёт, леди Сандерс! Ей-богу, Дороти, мы принимаем приглашение. Я готов променять всю уайтхолльскую стряпню на кусок хорошего мяса в Сауторке. Кстати, о мясе... Дороти, ради всего святого, вели подавать! Я пахну этим гусем из соседней комнаты последние полчаса и готов съесть его вместе с блюдом.

— Вы невыносимы, Уильям, — она качнула головой, но в её глазах вспыхнули тёплые смешинки. Дороти повернулась к замершим в ожидании гостям и махнула рукой, без лишних церемоний увлекая всех за собой: — Прошу в столовую, господа. Пока Его Высочество не растерзал моих лакеев.

Обед в соседней комнате был накрыт по-домашнему, без вычурного французского разделения на блюда, но обильно и добротно. На крахмальной скатерти, не затеняя друг друга, теснилась вся первая перемена. Из глубоких фаянсовых супниц поднимался густой пар ароматного супа из бараньих голяшек с перловой крупой и разваренным луком-пореем. Рядом, истекая янтарным жиром, покоился запечённый гусь, начиненный кислыми яблоками и шалфеем, а на оловянном блюде дымился огромный, поджаристый говяжий бок в окружении печёного пастернака и тушёной брюквы. Вместо дорогих тепличных изысков в небольших салатниках лакеи подали домашние заготовки: мочёную бруснику и маринованные грецкие орехи. Вино — креплёный порто и легкий херус — подали в стеклянных графинах, которые гости без лишних церемоний передавали друг другу по ходу солнца.

За столом Кларенс балагурил, расспрашивал леди Кавендиш о скачках в Ньюмаркете, спорил с адмиралами о достоинствах новых каретных рессор и вообще вёл себя как радушный, слегка шумный хозяин дома. Затем разговор от общих тем плавно перетёк на экономику, и один из адмиралтейских офицеров, капитан Пейджет, угрюмо заметил, качая головой:

— Если к зиме снова вырастет цена на уголь, часть семей в портовых доках останется без отопления. Нам будет не из кого набирать матросов, господа. Парни начнут разбегаться вглубь страны, лишь бы не видеть, как их близкие замерзают в трущобах.

Я ожидала, что герцог отмахнётся или отпустит какую-нибудь из своих обычных грубых шуток про британскую закалку, но Кларенс неожиданно посерьёзнел. Его лицо утратило всякое веселье, он отставил бокал и принялся загибать пальцы:

— Жалование вдовы портового матроса с двумя детьми — от силы четыре шиллинга в неделю, если она умудряется подрабатывать шитьём парусины. Четверть угля в Лондоне сейчас стоит один шиллинг и два пенса. Плюс хлеб, аренда угла в Сауторке и налог на окна. На сколько дней, по-вашему, им хватит этой четверти угля в январские заморозки? На три? На четыре, если заколотить половину проёмов досками и гасить огонь сразу после полудня?

В столовой воцарилась тишина. Я смотрела на принца, едва сдерживая изумление: он не просто знал проблему, он знал эти грошовые, страшные цифры наизусть, будто сам каждую неделю сводил баланс в каком-нибудь подвале у Темзы.

В эту паузу миссис Джордан спокойно опустила ложечку в свою тарелку и добавила, взглянув на меня:

— Простите Уильяму эти скучные подсчёты, леди Сандерс. Просто добрую половину прошений и жалоб от приютов и вдов присылают на моё имя. Нам приходится перепроверять каждый шиллинг, чтобы эти деньги доходили до тех, кто в них действительно нуждается, а не оседали в карманах приходских старост. Мой принц очень болезн

Договорить миссис Джордан не успела. Тяжёлая дубовая дверь столовой без всякого стука приоткрылась, и в комнату, громко шлёпая домашними туфлями, вбежал мальчик лет семи в помятой полотняной рубашке. Его каштановые кудри были растрёпаны, а в глазах стояли слёзы обиды.

— Папа! — выпалил ребёнок, подбегая прямо к стулу герцога и дёргая его за рукав сюртука. — Папа, Том опять отобрал мою лодку, которую мы вчера строгали у пруда! И спрятал на шкаф!

Кларенс даже не нахмурился. Он медленно повернулся к мальчику, положил свою огромную, выветренную морскими штормами ладонь на его хрупкое плечо и ответил — абсолютно серьёзно, без сюсюканья, как разговаривают с равным офицером:

— Джордж. Если это была по-настоящему хорошая лодка, ты должен был защищать её лучше. Или построить такую, которую Том не сможет достать. Иди и забери её сам. Капитан своего судна не бегает с жалобами в Адмиралтейство из-за каждого наглого капера.

Мальчик замер, обдумывая отцовские слова, затем шмыгнул носом, решительно развернулся и унёсся обратно, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Кларенс как ни в чём не бывало взял нож и спокойно продолжил нарезать мясо на своей тарелке. Наступившую неловкую паузу поспешил сгладить мистер Ванситарт. Он тонко, по-чиновничьи улыбнулся и заметил:

— Ваше Высочество проявляет поистине ангельское терпение. Далеко не каждый джентльмен сохранил бы такое хладнокровие.

Герцог коротко хохотнул, даже не поднимая глаз от тарелки:

— У меня девять детей, Ванситарт. В таких обстоятельствах терпение приходит само, либо человек просто не выживает. Третьего пути природа не предусмотрела.

За столом дружно рассмеялись, напряжение спало, и офицеры снова потянулись к графинам с вином. Я же молча пригубила воду, отметив про себя, что в этом доме никто не делал вид, будто детей не существует, их не прятали в дальних покоях на верхних этажах до совершеннолетия и не стыдились их.

Когда обед подошёл к концу, гости медленно потянулись в большую гостиную. Мужчины сгрудились у окна, где Харди уже расстилал какую-то новую карту береговой линии, а Кларенс на минуту задерживался у буфета, наливая себе порто. Улучив момент, когда миссис Джордан отвлеклась на леди Кавендиш, я отошла к высокому камину в углу столовой.

Герцог заметил моё уединение. Он не спеша пересёк комнату, тяжело ступая по ковру, и остановился рядом, пристроив локоть на мраморную полку. Огонь бросал на его обветренное лицо резкие, колеблющиеся тени. Маска весёлого выпивохи слетела с него мгновенно, уступив место хватке опытного дельца.

— Я подписал новый контракт с Адмиралтейством, леди Сандерс, — негромко произнёс он, глядя на тлеющие угли. — Если потребуется моя помощь на производстве, сообщите. Миссис Хэнкок в прошлую нашу встречу обмолвилась, что поставщики овощей снова стали подсовывать в Сауторк какую-то гниль. Вам нужна моя поддержка, чтобы приструнить этих прохвостов?

— Пока нет, Ваше Высочество, спасибо, — я качнула головой. — Мы уже поменяли поставщика. Но если вы убедите Бейса увеличить нам процент по флотским паям, мы оба окажемся в весьма приятном плюсе.

Кларенс одобрительно хмыкнул, пригубив порто.

— С Бейсом я переговорю, это решаемо. Кстати, лорд Хейс предлагает отправить пробную партию наших сушёных наборов с ноябрьским конвоем на Мальту. Нашему гарнизону в Валлетте сейчас приходится несладко — с провиантом на острове туго, цинга косит парней быстрее, чем испанские пули. Я не против.

— Если вы не против, то я тоже, — ответила я. — Для нашего производства это будет лучшей рекламой перед весенней кампанией.

— Отлично. И ещё кое-что, — Кларенс задумчиво постучал пальцами по бокалу. — На днях ко мне подходил граф Воронцов. Его дочь посещала наше производство в Сауторке и осталась под впечатлением. Теперь граф просил показать ему конечный продукт. Я не стал отказываться. Англии сейчас нужны союзники, особенно теперь, когда мы вот-вот подпишем мирное соглашение в Амьене. Нам нужно укрепить дружбу с Петербургом.

Слушая герцога, я внимательно смотрела на него и невольно подумала, что похоже, Мэйфэр совершал огромную ошибку, списывая этого принца со счетов как взбалмошного и недалёкого матроса. За его шумной эксцентрикой и домашним сюртуком скрывался поразительно практичный, трезвый ум государственного мужа, который, по всей видимости, понимал цену союзов и взаимных обязательств, пожалуй, не хуже многих министерских чиновников. Он просто позволял свету обманываться, расплачиваясь шутовской ролью за право на свою тихую жизнь в Буши.

— Хавершем, значит, — прервал мои мысли герцог, неожиданно сменив тему.

— Вы тоже считаете это решение безумием, Ваше Высочество? Свет, судя по всему, уже вынес свой вердикт.

— Напротив, леди Сандерс. Безумцы обычно женятся по любви, растрачивая остатки состояний и ума на мимолётные вздохи. А то, что делаете вы — это политика. Люди почему-то упорно считают, будто высокий титул и положение дают человеку свободу. Глупцы. Обычно они дают лишь ворох тяжёлых обязанностей и целую свору желающих этими обязанностями воспользоваться в своих интересах.

— В таком случае вы должны прекрасно понимать мой выбор, — ответила я, выдерживая его прямой взгляд. — Стать графиней Хавершем — это не прихоть.

— Прекрасно понимаю, — Кларенс сделал глоток из своего бокала. — Но будьте осторожны, Катрин. Подобные сделки имеют одну крайне неприятную привычку.

— Какую же?

— Со временем они становятся настоящей жизнью, — принц едва заметно, горько усмехнулся. — Вы строите стены, рассчитывая укрыться за ними от интриг Мэйфэр, но однажды просыпаетесь и понимаете, что эти стены — ваш единственный дом, а человек, с которым вы подписали контракт, теперь делит с вами и стол, и кров. Впрочем... старик Хавершем стоит сотни тех столичных бездельников, что вьются вокруг вашего капитала. По крайней мере, у него железный хребет.

Я промолчала, обдумывая его слова, а Кларенс уже снова надел свою привычную маску. Он шумно выдохнул, повернулся к вошедшему в столовую Харди и громогласно поинтересовался, какого чёрта Адмиралтейство опять тянет с выдачей патентов.

Разговор тем временем в гостиной тёк по привычному кругу, переходя от флотских паёв к норфолкской погоде и скачкам. Огонь в камине осел, подёрнувшись седой золой. К девяти часам я стала собираться — туман сгущался, и медлить с обратной дорогой было бы опасно.

Когда я уже стояла в дверях, накидывая на плечи подбитый мехом редингот, ко мне подошла миссис Джордан.

— Вам уже начали давать советы, леди Сандерс? — с лукавой усмешкой спросила Дороти.

— С утра до вечера, — со вздохом призналась я, вспомнив двухчасовой визит леди Уилкс и её бесконечные свадебные списки. — Кажется, каждый в Сити точно знает, как мне следует обустроить мою будущую жизнь.

— В таком случае я вас искренне поздравляю, — Дороти сжала мои пальцы. — Вас наконец-то приняли в общество.

Я удивлённо приподняла брови, глядя на неё:

— Вот как? А я, признаться, наивно полагала, что это произошло гораздо раньше. Скандал с разводом и флотские контракты, казалось, открыли эти двери.

— Нет, — Джордан покачала головой, и её лицо на миг стало серьёзным. — Раньше вас просто обсуждали. Смаковали подробности, выискивали слабости, ждали, когда вы оступитесь. А теперь, когда вы забираете себе имя Хавершема, они считают вас своей. Своих принято поучать, леди Сандерс, но своих же они будут защищать до последней возможности, пока речь не пойдёт о цене их собственной безопасности. Помните об этом.

Я поблагодарила её за эти слова, в них было куда больше подлинного понимания светской механики, чем во всех наставлениях графини Уэстморленд.

Попрощавшись с хозяевами, я вышла на крыльцо. Мой экипаж уже ждал у подъездного круга. Норт, стоявший у дверцы, замер с привычным каменным видом, готовый захлопнуть её, как только я сяду. Но едва я успела устроиться на кожаном сиденье, кутаясь в редингот, как у самой дверцы бесшумно выросла темная фигура. Форд коротко кивнул Норту, легко поднялся по подножке и, скользнув внутрь, опустился на сиденье напротив.

За весь вечер в гостиной мы с Фордом обмолвились лишь парой незначительных, дежурных фраз, как и полагалось едва знакомым людям. И сейчас его внезапное появление встревожило меня, но я не выдала своего волнения ни единым жестом и перехватив инициативу, заговорила первой:

— Спасибо за подарок, мистер Форд. Но, боюсь, в Холтон-парке он бы мне не помог стрелять в ни в чём не повинное животное я бы точно не стала.

— Тот шип предназначался не для вас, — ответил он и растянув губы в подобие улыбки, добавил. — Зачем кому-то избавляться от леди, о капитале которой так усердно заботятся?

— Вы уверены? Та каурая на ней должна была ехать я.

— Лошадь всего лишь досадное совпадение, — Форд качнул головой, нахмурившись.

— Значит, мне просто повезло, — с сарказмом отозвалась я.

— Да... — Форд помолчал, разглядывая тёмное сукно своего рукава. — Должен признать, мне любопытно. Судя по тому, что в старом крыле так и не случилось скандала, моё предостережение вы поняли верно. Однако я до сих пор не представляю, каким образом вам удалось справиться с тем, что было для вас приготовлено в том доме.

— Вам ещё не доложили? Я предполагала, у вас везде есть свои люди.

— Зачем везде? — с деланным удивлением возразил он. — Достаточно, чтобы свой человек был у некой особы, которую охотно приглашают во все гостиные Мэйфэр.

— Значит, вы отлично знаете, что её якобы нетерпеливое отношение в адрес одного известного лорда всего лишь игра, — я прищурилась, вспомнив, как слаженно графиня Уэстморленд и Ярмут разыгрывали взаимное отчуждение. — Кажется, на самом деле они весьма дружны и преследуют общие цели.

— Я рад, что теперь у вас нет иллюзий на этот счёт.

— Хм... иллюзий у меня и не было, — с улыбкой произнесла я и чуть помедлив, продолжила. — Зеркальце, мистер Форд обычное женское зеркальце бывает весьма коварно. Серебряная оправа, тяжёлая литая рукоять... Оно может случайно ранить. И о подобном конфузе ни один мужчина никогда не станет хвастаться в Сент-Джеймских клубах.

Форд коротко хмыкнул, а на его обычно бесстрастном лице всего лишь на секунду мелькнуло изумление. Откинувшись на спинку сиденья, он равнодушно протянул:

— Полагаю, ваш незваный гость очнулся в собственной кровати?

— Он был так пьян, что просто не смог до неё добраться и рухнул у ее изножья, — отозвалась я. — Ваш подарок вернуть?

— Нет, оставьте себе. Возможно, он вам ещё пригодится. Хотя должен признать... к решению вопроса вы подошли весьма основательно.

Форд помолчал секунду. Когда он заговорил снова, его голос стал тише, но звучал поразительно внятно в замкнутом пространстве кареты:

— Вы становитесь ещё более влиятельной, леди Сандерс. И далеко не всем в Уайтхолле это нравится.

— Моему будущему мужу есть чего опасаться? — прямо спросила я.

— Вам, — отрезал он, — не о чём беспокоиться. Граф Хавершем вовсе не так прост, как принято думать.

Лицо Форда в полумраке фонаря оставалось абсолютно непроницаемым.

— Просто многие, — добавил он совсем тихо, берясь за ручку дверцы, — слишком поздно это понимают.

— А вы, мистер Форд? — я подалась чуть вперёд, заставив его встретиться со мной взглядом. — Зачем всё это?

— Я всё еще рассчитываю заслужить ваше доверие, леди Сандерс.

Я промолчала, переваривая этот ответ, а Форд уже толкнул дверцу. Сырая, холодная лондонская мгла тут же ворвалась в салон, вытесняя остатки тепла. Он быстро спустился на землю, обернулся и бросил Норту короткое: «Трогай».

Норт глухо прикрикнул на лошадей. Карета наконец качнулась и двинулась от крыльца Буши-хауса, увозя меня в темноту, а высокая фигура Форда мгновенно растворилась в молочной мути тумана.

Глава 5

— Если поставщики хлопка снова поднимут цену хотя бы на три пенса за дюжину фунтов, нам проще будет остановить часть станков в Кенте и распустить людей, — Эдвард с глухим стуком опустил на полированную поверхность стола папку с бумагами.

— На три пенса они цену не поднимут, Эдвард, — произнесла я, перелистывая страницу. — Перекупщики прижимисты, но не настолько глупы. Они знают: если начнут заламывать цену, я переведу закупки через других посредников, а контракты Адмиралтейства уйдут вместе с ними. Так что подписывай соглашение на прежних условиях. Уступят.

Брат коротко хмыкнул, покачал головой и размашисто вывел свою подпись внизу договора.

Эдвард заметно изменился за эти месяцы. Из провинциального кентского сквайра он превратился в крупного лондонского поставщика. Прежняя провинциальная нерешительность уступила место хватке, свойственной людям, которые изо дня в день имеют дело с Адмиралтейством и крупными суммами. В его движениях появилось больше жесткости, хотя взгляд оставался всё тем же — прямым и открытым.

Едва последняя ведомость была отложена в сторону, Эдвард откинулся на спинку кресла. Его лицо утратило деловую сосредоточенность, уступив место задумчивости и, до сих пор неулегшемуся недоумению.

— Значит графиня Хавершем Когда Агнес прочитала об этом в «Морнинг Пост», она чуть чай не пролила на скатерть. Это правда? Свадьба действительно назначена на середину декабря?

— На двадцатое число, — ответила я.

До двадцатого декабря оставалось меньше трёх недель. Ноябрь уже подошёл к концу, и за эти две недели безумной подготовки к свадьбе я вымоталась больше, чем за всё время работы в Сауторке и все самые унылые приёмы Мэйфэр вместе взятые.

И это при том, что основную часть забот великодушно взяла на себя леди Уилкс! Она развила такую кипучую деятельность, что перед ней трепетали лучшие модистки и ювелиры Бонд-стрит. Каждое моё утро теперь начиналось не с просмотра отчетов производства, а с визитов портных. Меня часами заставляли стоять неподвижно, пока вокруг копошились две французские швеи, обкалывая булавками бесконечные ярды тяжёлого белого атласа, брюссельских кружев и лионского шёлка.

Подвенечное платье леди Сандерс, будущей графини Хавершем, должно было стать манифестом. Оно обязано было заявить всему Мэйфэр, что невеста не просто богата, но и обладает безупречным, недосягаемым для критики вкусом. Затем следовали бесконечные обсуждения меню, рассылки эмбарго на сплетни и, конечно, составление списков гостей — настоящая штабная игра, сравнимая по сложности с планированием осады крепости.

— Катрин, ты меня вообще слышишь? — голос Эдварда вернул меня из сонного оцепенения предсвадебной суеты обратно в кабинет.

— Да, прости. Задумалась, — я заставила себя сфокусировать взгляд на его лице. — Подготовка отнимает слишком много времени. Ты хотел рассказать про матушку?

Эдвард негромко кашлянул, и по его лицу скользнула тень явной неохоты — было видно, что возвращаться от понятных цифр к домашним неурядицам ему не хотелось.

— Да. Матушка всё-таки преуспела. Она уговорила мужа Лидии, отправить её из их северного гнезда на юг, к ней в Кент. Настаивала, что в её нынешнем нежном положении северные сквозняки и холод просто погубят дитя.

Я слегка приподняла бровь. Известие о том, что Лидия в положении, полученное от Эдварда ещё летом, до сих пор казалось мне лучшим залогом её невмешательства в лондонские дела. На севере ей было просто некогда строить козни, но теперь, когда она возвращалась под крыло матери...

— И в каком же они расположении духа? — осведомилась я.

— Они в ярости, Катрин. Мягко говоря, — Эдвард сокрушённо вздохнул. — Когда до нас докатились вести о том, что ты скоро станешь графиней, а официального приглашения на свадьбу они от тебя так и не получили, там случился настоящий скандал. Лидия извела всех своими капризами, а матушка шлёт мне письма чуть ли не с каждым почтовым дилижансом. Они обижены и оскорблены тем, что ты до сих пор не прислала приглашения.

— В таком случае, им придется примириться с этой обидой, Эдвард, — произнесла я. — Я не пришлю им приглашения. Ни Лидии, ни её мужу, ни матушке. Лорд Хавершем и леди Уилкс составляют список гостей с особой тщательностью, и я не допущу, чтобы на венчании присутствовали люди, способные скомпрометировать меня перед Мэйфэр своим поведением. Приглашения будут выписаны только на твоё имя и на имя Агнес. Больше никого из нашей семьи там не будет.

Эдвард замер, растерянно глядя на меня. Он открыл было рот, явно собираясь напомнить о приличиях, о долге, о том, что свет станет шептаться из-за отсутствия матери невесты... Но, встретив мой непреклонный взгляд, лишь тяжело вздохнул.

— Понимаю, Катрин... — протянул он тихо. — Но матушка изведёт меня своими стенаниями, а Лидия не упустит ни единого шанса уколоть Агнес при встрече. В Кенте житья от них не будет.

Брат нахмурился, и в его голосе проступила жесткость хозяина дома:

— Впрочем, долго я это терпеть не стану. Лидии полезно посидеть в четырех стенах на своем севере, а если матушка не уймет свой нрав, мне придется на время отказать им обеим в гостеприимстве в Морган-холле. В конце концов, содержание матушке выплачиваю я, и если она не понимает намеков, я просто урежу ей годовые выплаты. Пора положить конец этим вечным капризам.

Высказавшись, он потянулся к карману своего сюртука, достал небольшую, потемневшую от времени глиняную трубку отца и кисет из козлиной кожи. Ловкими, привычными движениями набил табачную чашечку, достал из каминной коробки щепу, разжёг её от догорающего в топке полена и затянулся.

Я невольно улыбнулась, глядя, как над его головой закружились первые сизые струйки дыма. По кабинету мгновенно растёкся густой, немного сладковатый аромат с отчётливыми нотками сушёных фруктов и чернослива.

— Ты совсем как отец, — мягко произнесла я, а перед глазами невольно всплыла картинка из прошлого: отец сидит на нижней ступеньке веранды в Морган-холле с этой самой трубкой. В такие минуты он никого к себе не подпускал, кроме Катрин, — не из особой нежности, а просто потому, что она умела молчать и, в отличие от Лидии, не мешала ему думать своей пустой болтовнёй.

— Да, старая добрая вирджинская смесь, — брат выпустил изо рта плотное колечко дыма. — Отец всегда заказывал этот сорт у одного и того же торговца на Стрэнде. Сейчас многие перешли на эти новые крепкие смеси, будто чем сильнее дерёт горло, тем солиднее выглядит джентльмен.

Я рассеянно кивнула. Память мгновенно подкинула воспоминание двухнедельной давности: Буши-хаус, приём у Кларенса, и этот мягкий вирджинский аромат с отчётливой фруктовой нотой, тянувшийся из чуть приоткрытой двери малой гостиной. Уже позже, в парадных залах, мужчины дымили тяжёлыми смесями, от которых действительно першило в горле. Эдвард был прав, большинство джентльменов из моего окружения, и лорд Гренвиль в том числе, предпочитали горький табак. И только один из моих лондонских знакомых выбирал тот же сорт, что и брат. Лорд Ярмут.

Конечно, это ничего не значило. Вирджинский табак не был редкостью, и у Кларенса мог курить кто угодно. Но память почему-то зацепилась за это мимолётное несоответствие и теперь не желала отпускать. Что это было? Простое совпадение? Или чей-то визит прямо перед началом приёма, о котором посторонним знать не полагалось?

Я резко тряхнула головой, прогоняя наваждение. «Похоже, я слишком долго вращаюсь среди людей, которые ничего не делают без умысла, и начинаю видеть заговоры там, где их нет».

— Катрин? — голос брата заставил меня вздрогнуть. — Ты притихла. Задумалась о Лидии и матушке? Не бери в голову, я сам с ними разберусь.

— Мне жаль, что я поставила тебя в столь неудобное положение, но менять свое решение не буду, — я перевела взгляд на стол, возвращаясь к реальности. — Что ж нам осталось подписать последние две накладные, и дела на сегодня будут улажены.

— Да, да, конечно, — брат поспешно отложил трубку, придвинул к себе чернильницу и размашисто поставил подпись.

Сложив свои экземпляры бумаг в дорожный несессер, он поднялся со стула и обнял меня за плечи.

— Береги себя, Катрин.

— Доброй дороги, Эдвард, — улыбнулась я.

Брат ободряюще кивнул и вышел. Однако едва за ним закрылась входная дверь, в приёмной послышался шорох, и на пороге кабинета появился Финч с кожаной папкой в руках.

— Миледи, — Финч отвесил поклон, закрывая за собой дверь. — У меня есть известия, которых вы ожидали. По поводу дела мисс Дэй... точнее, леди Шарлотты Фрейзер.

— Вам удалось отыскать Кеннета Фрейзера?

— К несчастью, кузен из Мадраса скончался от болотной лихорадки ещё в июне, — ответил Финч, раскрывая папку. — Известия не успели дойти до Шотландии. Однако, изучив архивные записи Ост-Индской компании, я наткнулся на след другого родственника по отцовской линии. Кузен Кит, которого мисс Фрейзер тщетно искала в Лондоне. Его полное имя — Кристофер Фрейзер.

— И где же этот господин скрывается?

— В Баварии, миледи. В Мюнхене. Он ведёт весьма успешные дела, управляя торговыми операциями и вексельными переводами между немецкими банкирскими домами и Сити. Я отправил ему подробное извещение о бедственном положении тётки и кузины, а также о действиях сэра Уолтера Крейна. Сегодня утром прибыл ответ. Мистер Кристофер Фрейзер глубоко возмущён. Он уже распорядился перевести необходимый капитал в лондонский банк для покрытия самых спешных долгов покойного барона Фрейзера. Более того, он спешно улаживает текущие дела в Германии и написал, что прибудет в Лондон в течение ближайших трёх недель, чтобы лично забрать Шарлотту и её матушку под свою опеку.

— Вы уверены в благонадежности этого мистера Фрейзера, мистер Финч? Насколько он джентльмен в своих обязательствах?

— Я навел справки через банкиров, миледи. Репутация мистера Фрейзера в Сити безупречна. Его слову верят на слово, а его векселя принимаются без промедления. В его порядочности сомневаться не приходится.

— Что ж, это прекрасные новости. Передайте письмо Шарлотте, пусть прочитает сама Признаться, мне жаль терять столь отличного секретаря, но я искренне рада, что их невзгоды позади. И все же, Финч, приглядывайте за ними первое время.

— Будет исполнено, миледи, — стряпчий сделал пометку в своей книжке, но закрывать папку не спешил. Он выжидательно посмотрел на меня, словно безмолвно спрашивая, к какому из скопившихся дел мы перейдем теперь, когда судьба мисс Фрейзер устроена.

— А теперь перейдем к более масштабным задачам, мистер Финч, — объявила я. — Мы начинаем подготовку к строительству завода по переработке сахарной свеклы. Для этого мне нужен человек, который умеет строить большие производственные здания с расчетом нагрузок от тяжелых машин и паровой тягой. Ему предстоит спроектировать здание под огромные чаны, котлы и сложную систему вентиляции.

Я коротко постучала пальцами по папке:

— Найдите мне человека, который возводил текстильные фабрики или крупные пивоварни в Сити. Главное — подвижный ум и готовность работать по моим чертежам, какими бы безумными они ни казались.

— Я наведу справки в Обществе гражданских инженеров, миледи. Пару лет назад один из моих клиентов имел дело с толковыми строителями, которые ставили прядильные мануфактуры.

— Давайте начнём с них. Работа предстоит огромная, в идеале завершить строительство к следующей осени.

— Будет исполнено, миледи, — Финч поклонился, закрыл папку и бесшумно вышел.

Оставшись одна, я устало опустилась в кресло и выдвинула ящик стола. На свет появилась плотная папка с расчетами, схемами и рисунками — записями, которые любой здешний обыватель принял бы за бред сумасшедшего.

Я собирала их по крупицам, шаг за шагом, с тех самых пор, как Хэнкок, ругаясь, выбрасывал из мешка с овощами кормовую свеклу.

Сам технологический процесс я знала досконально. Последовательность операций, выверенная двумя веками промышленного опыта. Свеклу моют, режут в стружку, заливают горячей водой. Полученный сок — мутный, с резким привкусом земли — в таком виде никуда не годится. Его нужно очистить известковым молоком, отфильтровать через костяной уголь, а затем выпарить, сгустить в сироп и пустить в центрифугу.

На рисунке центрифуги я споткнулась и поморщилась.

Именно здесь всё и упиралось в тупик. Оборудование, которое я видела мысленно во всех деталях и размерах, в этом веке просто не существовало. Центробежные сепараторы, вакуумные выпарные аппараты, диффузоры непрерывной подачи — все это изобретут лишь через полвека.

Да, паровые машины «Уатта и Болтона» уже выпускались, их можно заказать. Но обычный привод и паровой котел с регулируемым давлением — две огромные разницы. Между ними лежала пропасть в уровне металлообработки, точности литья и понимании нагрузок.

Я взяла следующий лист со схемой завода: приёмный цех, моечная, линия резки, диффузионные батареи, очистные ёмкости, выпарная станция, кристаллизаторы, сушильня и склад. Всё следовало расположить так, чтобы сок шел самотёком — сверху вниз, от сырья к готовому продукту, без лишних перекачек насосами. Значит, здание нужно многоэтажное, с чугунными перекрытиями.

Впрочем, чугунный каркас в Англии строить уже научились — это я мимоходом выяснила на одном из светских раутов. Хоть какая-то польза от пустой болтовни в салонах.

Я придвинула чистый лист и набросала краткий баланс.

Что есть сейчас: Паровые машины — заказываем у Уатта. Чугунное литьё — Бирмингем и Шеффилд. Кристаллизация сахара из сиропа — технология давно отработана на плантациях Ямайки.

Что нужно создать: Диффузионную батарею — последовательные ёмкости с противоточной подачей стружки. По сути, те же солодовые чаны, только сложнее. Объяснить местным мастерам реально. Выпарной аппарат с закрытым паровым обогревом, чтобы сок не подгорал. Тут понадобится котельщик, умеющий держать герметичность под давлением.

И главное препятствие — центрифуга. Барабан с перфорацией, вращающийся на огромной скорости, чтобы отделить кристаллы от патоки. Ничего подобного в Англии нет. Придется объяснять принцип через механику шерстоотжимных машин на суконных фабриках, но требовать совершенно иной точности исполнения.

Отложив перо, я устало потерла переносицу.

Проблема была не в деньгах и не в земле. Мне нужен был человек, способный создать то, чего еще никто не делал. Строитель мануфактур справится со зданием. Котельщик с пивоварни сварит чаны. Но центрифугу придется изобретать с нуля. Тут нужен не просто инженер, а изобретатель с редким складом ума, который видит задачу раньше, чем препятствия к ней.

И я точно знаю, что такие люди есть, просто их нужно найти.

Сложив листы обратно в папку, я завязала бечёвку и убрала всё в ящик. Хватит на сегодня. Теперь, когда контуры будущей сахарной империи начали обретать реальные очертания, следовало возвращаться к реальности Мэйфэра. Часы неумолимо отсчитывали минуты до начала светского раута.

Сегодняшний вечер обещал быть непростым. Нам с графом Хавершемом предстояло официально предстать перед всем Мэйфэр на приёме у лорда Кавендиша как обручённая пара.

В покоях меня уже дожидалась Джейн. Для этого выхода было выбрано зеленое бархатное платье — его глубокий, почти малахитовый оттенок выгодно отличался от светлых девичьих муслинов и придавал облику нужную весомость. Горничная безупречно уложила мои волосы, и едва я бросила последний взгляд в зеркало, оценивая получившийся образ, как внизу у ворот послышался стук копыт.

Когда я спустилась, карета уже ждала у крыльца, а сам Хавершем стоял у открытой дверцы. Дик, шедший следом за мной, проигнорировал тяжелый взгляд графа и без тени сомнения направился прямиком к козлам. Проследив за этой дерзостью, Хавершем лишь коротко хмыкнул, но промолчал. Повернувшись ко мне, он протянул руку, помогая подняться внутрь экипажа. После чего граф устроился на сиденье напротив. Короткий стук его трости в стенку — и карета плавно покатилась по мокрой мостовой...

Залы особняка лорда Кавендиша на Гросвенор-сквер сияли удушливым великолепием, от которого в последние недели у меня всё чаще начинала болеть голова. Сотни восковых свечей в хрустальных люстрах изливали жар на открытые плечи, струящиеся муслиновые платья и мужские фраки. Воздух, пропитанный ароматами дорогой пудры, эссенции дикой розы и горьким табачным дымом, казался осязаемым и густым.

Я шла под руку с графом Хавершемом, чувствуя, как взгляды присутствующих скрещиваются на нас, точно шпаги на дуэли. Светский курятник Мэйфэр замер в изысканном поклоне, но в шорохе вееров угадывалось едва скрываемое шипение. Разведенная виконтесса Сандерс, женщина со сложной репутацией и Саутуоркскими заводами за плечами, не просто выплыла со дна — она связывала свою жизнь с одним из самых опасных и непредсказуемых людей королевства.

— Держитесь превосходно, Катрин, — едва шевеля губами, негромко произнес Хавершем.

Его лицо, покрытое сеткой глубоких морщин, оставалось абсолютно непроницаемым, но в глазах плясали ироничные искорки. Граф, как и прочие приглашенные, был в безупречном черном фраке, однако сама его осанка и то, как инстинктивно расступалась перед ним толпа, говорили о его исключительном положении.

Я не успела ответить. Чуть левее, у анфилады, леди Олдридж в окружении своей неизменной свиты замерла при нашем появлении. Она проводила меня долгим взглядом и что-то процедила сквозь зубы, заставив своих дам согласно поджать губы.

Однако развить атаку им не дали. Возникшая прямо перед ними леди Уилкс на ходу вскинула лорнет и громко, на несколько футов вокруг, поинтересовалась, отчего леди Олдридж так пристально разглядывает чужие брачные союзы — уж не потому ли, что её собственный племянник до сих пор не может подыскать невесту, готовую оплатить его карточные долги в Клубе Уайтс? Кружок Олдридж мгновенно стушевался, а сама она поспешно отвернулась.

— Леди Уилкс пошла на таран, — тихо заметила я, слегка повернув голову. — Если не вмешаемся, завтра «Морнинг Пост» выйдет с некрологом леди Олдридж.

Хавершем глухо рассмеялся, и этот короткий смех старого хищника заставил замолчать стайку девиц на выданье, стоявших неподалеку у колонны.

— Пусть развлекается. Леди Уилкс — единственная женщина в Лондоне, способная разгромить кавалерию принца-регента, вооружившись лишь лорнетом и парой колких замечаний о качестве французских кружев.

У самой балюстрады дорогу нам преградила баронесса Бейн в сопровождении своего сына, молодого человека с мутными глазами и лицом цвета недоваренного картофеля.

— Леди Сандерс, какая неожиданность! — пропела она, прижав пухлую ладонь к груди. — Мы все так... поражены. Смелое решение выбрать столь глубокий зеленый цвет. Впрочем, для женщины, которая так часто бывает в порту среди матросов и прочего рабочего люда, практичные оттенки — это истинное спасение, не правда ли?

Я почувствовала, как напряглась рука Хавершема, но моя улыбка осталась безупречно вежливой.

— Вы чрезвычайно проницательны, баронесса, — ответила я. — На Саутуоркских причалах действительно ценится плотное сукно. Там люди привыкли иметь дело с настоящими вещами, а не с фальшью, которую маскируют избытком белил. Уверена, вашему сыну этот подход близок — его последний вексель, который вчера видели мои приказчики в Сити, оформлен на удивительно плохой бумаге.

Молодой человек подавился глотком шампанского, а баронесса мгновенно пошла пятнами под слоем румян.

— Милая баронесса, — лениво обронил граф, поправляя обшлаг фрака. — Не смею задерживать вас. Наслаждайтесь ужином. Говорят, сегодня Кавендиш подает фазанов под соусом, который так же тонок, как и репутация его карточного стола. Вам должно понравиться.

Мы двинулись дальше, оставив их позади. Каждые несколько шагов мне приходилось приседать в безупречном реверансе, подставлять щеку для дежурных поцелуев старых матрон и слушать бесконечные поздравления, в которых медовой фальши было больше, чем сахара в свадебном пироге.

У галереи, ведущей к зимнему саду, нас настиг лорд Кингстон — один из тех тыловых полковников, чья храбрость проявлялась исключительно после третьей бутылки кларета.

— Милорд! — громыхнул он, бесцеремонно преграждая путь. — Поздравляю. Редкая удача. В наши дни встретить женщину, которая понимает в армейских поставках провианта больше, чем в бальных танцах, — это... практично. Казна вашего рода теперь в надежных руках. Хотя, признаться, мы в клубе Уайтс гадали, не пахнут ли брачные контракты в Саутуорке кислым элем и угольной копотью?

Вокруг нас образовался мгновенный вакуум — свет затаил дыхание в ожидании скандала. Я раскрыла веер, собираясь ответить, но Хавершем остановил меня, едва заметным движением руки плотнее прижав мою ладонь к своему боку.

— Кингстон, — произнес граф с мягкостью, от которой у знающих людей обычно холодеет внутри. — Ваши суждения о запахах всегда восхищали меня непосредственностью. Человек, который провел всю кампанию девяносто девятого года на интендантских складах Портсмута, безусловно, главный эксперт по портовой грязи в этом королевстве. Что же касается брачных контрактов и Саутуорка — не беспокойтесь. Каким бы элем там ни пахло, у моей будущей супруги достаточно золота, чтобы в день свадьбы выкупить у банкиров все ваши карточные долги.

Кингстон сглотнул, его багровое лицо вытянулось, и он поспешно отступил назад, едва не сбив поднос у лакея.

Губы сами собой тронула улыбка — этот тандем приносил мне искреннее удовольствие. Граф жестко и уверенно защищал свое, и способность понимать друг друга без слов определенно подкупала. Мэйфэр получил наглядный урок: подходить к нам близко опасно для кошелька и репутации.

Скользнув взглядом по зале, среди пестрой толпы я заметила Гренвиля. Он стоял у окна и рассеянно вертел в пальцах пустой бокал. Стоило моему взгляду пересечься с его, как Гренвиль приветливо улыбнулся и поспешил в нашу сторону. Это было неожиданно: последние две недели он либо вовсе не принимал приглашений на приёмы, где могла появиться я, либо наши встречи оказывались настолько коротки и сдержанны, что это приводило в истинный восторг леди Эстер.

— Леди Сандерс. Милорд, — Гренвиль наклонил голову, приветствуя нас обоих. — Примите мои искренние поздравления. Известие о вашем грядущем союзе стало самым обсуждаемым событием этого месяца.

— Благодарю, лорд Гренвиль, — ответила я, удерживая легкую улыбку и отвечая от имени нас обоих. — Признаться, мы с графом уж было решили, что вы совершенно позабыли дорогу в свет, столь редким гостем вы стали в последние недели.

Гренвиль едва заметно сузил глаза. Светский упрек в его долгом отсутствии был разделим на двоих, но он прекрасно понял, кто именно считал дни его отчуждения.

— Некоторые дела требуют уединения, миледи. Иной раз благоразумнее сознательно держаться на расстоянии от привычного круга, дабы не привлекать к добрым знакомым лишнего и порой обременительного внимания. Но удержаться от личных поздравлений сегодня я не мог.

Он перевел взгляд на моего спутника:

— Граф, вам досталась женщина редкой проницательности, чьи суждения порой заслуживают самого пристального внимания. Берегите её. Лондон — опасный город для тех, кто привык судить о вещах слишком прямо.

— Я осведомлен о талантах своей невесты, лорд Гренвиль. И уверяю вас, у меня достаточно сил, чтобы защитить ее от любых опасностей. С чьей бы стороны они ни исходили.

— Не сомневаюсь, граф, — ответил он. — Рад был видеть вас в добром здравии, леди Сандерс. Прошу меня извинить, дела не ждут. Доброго вечера.

Он коротко поклонился нам обоим и плавно повернулся, возвращаясь к толпе у карточных столов.

— Катрин? — Хавершем слегка прижал мою ладонь к своему рукаву и усмехнулся. — Что скажете? Пройдемся еще раз возле галереи? Предлагаю сполна насладиться ядом и завистью столичных чистоплюев, сегодня мало кто рад нашему союзу, так зачем отказывать себе в удовольствии посмотреть на их лица? А как только вам наскучит это развлечение, мы в любую минуту уедем.

— Прекрасный план, Артур, — я впервые назвала его по имени, и это вышло на удивление непринужденно и естественно. — Лишать себя такого зрелища было бы упущением.

— В таком случае, — граф довольно оскалился, увлекая меня в сторону графини Уэстморленд, — не будем медлить. Но как только вам наскучит это общество, я прикажу подать карету. В конце концов, будущей графине дозволено иметь свои маленькие капризы.

Глава 6

Я проснулась задолго до того, как Джейн должна была поскрестись в дверь и принести кувшин с горячей водой.

За окнами ещё держалась декабрьская темень. Угли в камине дотлевали, подёргиваясь седым пеплом, и в спальне стоял предрассветный холод, который умудряется пробраться даже под тёплое одеяло. Я лежала неподвижно, глядя в темный потолок и прислушиваясь к дому.

Внизу уже просыпалась жизнь: глухо стукнула печная заслонка, где-то на заднем дворе провизжала несмазанным колесом тележка угольщика, по коридору первого этажа торопливо простучали шаги. Эти привычные звуки отзывались в груди странным успокоением, они усыпляли лучше любых доводов, которыми я безуспешно пыталась заставить себя уснуть накануне.

Откинув одеяло, я ступила босыми ногами на прохладный пол, накинула теплый халат и, не зажигая свечи, подошла к зеркалу.

В сером сумраке из амальгамной глубины на меня взглянула женщина с распущенными волосами и бледным, почти чужим лицом. Только полгода назад я вырвалась из капкана. Вырвалась с боем, через церковный суд, Палату лордов, Ньюгейт и ядовитые газетные столбцы, заплатив за свободу такую цену, какую в этом веке женщины платят редко. И вот теперь, едва отдышавшись, я собственными ногами шла обратно под власть мужа, которую английский закон по-прежнему ставил выше любой женской воли.

Я отошла от зеркала к окну, коснувшись лбом холодного стекла. За ним угадывались смутные очертания лондонских крыш.

Да, на этот раз я обезопасила себя настолько, насколько это вообще было возможно. Семь страниц брачного соглашения, выверенных Финчем до последней запятой. Траст, до которого без моей личной подписи никому не дотянуться. Аренда норфолкских земель, оформленная еще до венчания. Раздельное хозяйство, неприкосновенность покоев, право на собственный штат прислуги Бумажная крепость, выстроенная по всем правилам осадного искусства.

Но законы-то оставались всё теми же. Случись что, любой судья в этом королевстве сначала выслушает мужа и лишь затем, поморщившись, снизойдет до жены. Бумага защищает ровно до тех пор, пока обе стороны согласны её читать. А той единственной вещи, на которой в действительности держится всякий союз, ни в один параграф не впишешь... доверие не скрепляют печатью.

Я доверяла Хавершему ровно настолько, насколько разумно доверять умному, циничному и скучающему старику, нашедшему в моей сумасшедшей затее последнее в жизни развлечение. Но выбор я сделала сама, никем не понуждаемая, и этот риск принимала так же, как принимала его, подписывая первый контракт с Адмиралтейством: взвесив все «за» и «против» и не оглядываясь назад.

«Не трясись, внученька, — вдруг отчетливо вспомнился тихий голос, и мне показалось, будто бабушка снова поправляет на мне воротник куртки. — Глаза боятся, руки делают». Она ведь выходила замуж в восемнадцать, уезжала в чужую деревню, к незнакомой строгой свекрови, с маленьким чемоданом и ничего, выстояла. Да еще и деда, по ее собственному выражению, со временем выдрессировала так, что тот без нее дышать не мог.

Губы сами собой тронула улыбка. Уж с одним язвительным графом я как-нибудь совладаю

Резкий щелчок дверной ручки заставил меня обернуться. Джейн вошла в комнату, толкая дверь бедром, — в руках она бережно несла тяжелый фаянсовый кувшин, от которого валил густой белый пар. Увидев меня, стоящую у окна в полумраке, горничная вздрогнула и едва не плеснула кипятком на ковёр.

— Миледи! Вы уже поднялись... а я думала... ох, простите. — Джейн поспешно пристроила кувшин на умывальный столик и присела в торопливом книксене. — Вода готова. И миссис Грант велела передать, что завтрак подадут в малую столовую через полчаса. Лёгкий, как вы просили.

— Спасибо, Джейн. Начнём.

Сборы затянулись на добрых два часа, превратившись в безмолвный ритуал. Теплая вода из кувшина, тонкий шелк чулок, едва ощутимо покалывающий кожу, и короткий корсет. Джейн затягивала шнуры с несвойственной ей суровой сосредоточенностью, прикусив губу и поминутно отступая на шаг, чтобы проверить, ровно ли легла линия.

Затем настал черёд платья. Тяжёлый атлас тёплого молочного цвета лёг на плечи прохладной, скользящей волной, зашуршав по нижним юбкам. Высокая талия, узкие рукава, перламутровый жемчуг и белоснежное брюссельское кружево по вырезу и подолу — четыре французские швеи мадам Лефевр колдовали над этим нарядом три недели.

Пока Джейн тихонько звякала шпильками, выкладывая локоны вокруг нитки жемчуга, я смотрела на свое отражение и думала, что мои настоящие гости сейчас далеко от Кинг-стрит. И будь моя воля, я позвала бы на венчание совсем других людей. Миссис Хэнкок с мужем и серьёзным маленьким Эдди. Барнса с его басом и верных его раздельщиков. Старика Коллинза, который наверняка явился бы в собор в своём любимом сюртуке, пропахшем печным жаром, и весь обряд ворчал бы под нос, что в храме тяга дурная и свечи чадят. Финча, Линча, Морриса... Людей, рядом с которыми мне не нужно было держать лицо и вымерять каждый вздох.

Но притащить их в Сент-Джордж, под безжалостные лорнеты и брезгливое перешёптывание, заставить весь день стоять навытяжку среди знати, взирающей на них как на грязь, — дурная вышла бы благодарность за преданность.

Но праздник у них все равно будет. Мэри с миссис Грант уже всё подготовили, и в большом цеху солодовни сегодня к полудню накроют столы. Там будут и запечённые окорока, исходящие соком под румяной коркой, и горячие мясные пироги — Бриггс с подручными пёк их со вчерашнего вечера; настоящий белый хлеб, какой в рабочих семьях режут только по большим праздникам. Тушёная капуста с луком в огромных чанах, яблочные пироги с корицей и подогретый эль с мускатом для мужчин. И, конечно, засахаренные яблоки для детворы, которая к вечеру слетится со всего квартала.

Воображение нарисовало, как Коллинз, отдуваясь, провозглашает тост за здоровье хозяйки, как Барнс ревёт песню, перекрывая гул Сауторка, а Лукас тайком таскает с блюда четвертый пряник. И этой картины я впервые за всё утро улыбнулась

— Вот так и стойте, миледи, — пробормотала Джейн, осторожно закалывая последнюю шпильку на затылке. — С такой улыбкой хоть сейчас под венец.

В дверь трижды постучали. Этот стук я узнала прежде, чем из-за дубовой створки донёсся голос брата:

— Катрин! Кареты поданы. Леди Уилкс прислала уже третьего посыльного, и если мы не выедем через четверть часа, она, клянусь, явится сюда сама и повезёт тебя в церковь верхом на этом несчастном мальчишке-груме.

— Иду, Эдвард. — Бросив последний взгляд на свое отражение, я расправила кружево у выреза и решительно толкнула дверь.

Брат ждал в коридоре, расхаживая взад-вперед. Непривычно парадный, в новом тёмно-синем фраке и с так туго повязанным шейным платком, что тот явно мешал ему дышать. Увидев меня, Эдвард умолк на полуслове. Его лицо на миг разгладилось, в глазах промелькнуло что-то подкупающе тёплое, чего он, по привычке мужчин Морганов, тут же устыдился и скрыл за напускной строгостью.

— Ну... — он негромко кашлянул, церемонно предлагая мне локоть. — Отец бы сейчас точно раскурил трубку и сказал, что ты разоришь нас всех на одном только брюссельском кружеве.

Внизу, в полумраке холла, нас уже ждала Агнес. В шелковом платье цвета спелой сливы, раскрасневшаяся и взволнованная, кажется, в сто раз сильнее самой невесты, она всплеснула руками и восторженно ахнула:

— Прекраснейшая графиня во всей Англии!

Она окончательно запуталась в приготовленных поздравлениях и под конец просто крепко стиснула мои пальцы. Миссис Грант, выпрямившись у дверей со своей неизменной связкой ключей на поясе, оглядела мой наряд с головы до ног придирчивым взором. Найдя смотр удовлетворительным, она позволила себе исполненный глубокого достоинства кивок, хотя глаза у неё при этом подозрительно блестели.

Позавтракать толком так и не удалось. В малой столовой мы провели от силы минут десять: затянутый корсет не располагал к обильной трапезе, да и кусок в горло не лез. Я лишь пригубила горячий чай, пока Эдвард, то и дело сверяясь со своими карманными часами, наскоро управлялся с холодной говядиной и подгонял Агнес. Как только с этой торопливой передышкой было покончено, мы наконец двинулись к выходу.

Ночью ударил настоящий мороз, редкий для дождливого Лондона; белый иней посеребрил чугунные решётки ограды, лужи на мостовой схватились хрустальным льдом. Лошади у крыльца нетерпеливо переступали, выдыхая в сырость утра густые клубы пара.

На упряжи белели пышные свадебные банты, а кучера, по старому обычаю, повязали на кнуты атласные ленты. Дик, непривычно затянутый в новенькую ливрею, распахнул передо мной дверцу экипажа с такой каменной торжественностью, которая шла ему примерно так же, как старому Коллинзу придворный менуэт.

Пряча улыбку, я поднялась по откидной подножке и скользнула внутрь экипажа. Под ноги мне сразу подтолкнули меховую полость, под которой уже угадывалось приятное тепло скрытой там угольной грелки.

Через секунду колёса с хрустом заскрипели по подмёрзшей грязи. Стылый, заиндевелый Лондон медленно поплыл за стеклом кареты: кружевные наплывы измороси на перилах, сизые дымки над крышами, стоящие ровными столбами в неподвижном воздухе, торговка каштанами у жаровни на углу, кутающаяся в шаль... Прохожие на тротуарах оборачивались вслед нашему свадебному поезду и провожали его долгими взглядами.

У Ганновер-сквер кареты пошли плотной вереницей, движение замедлилось, и уже за квартал до церкви сквозь стук копыт донесся нарастающий гул. Стало ясно: тихим это венчание не будет.

У портика Сент-Джордж набились зеваки. Несмотря на мороз, у ступеней выстроилось десятка четыре человек: кухарки, выскочившие в одних чепцах, подмастерья в грязных фартуках, лоточники, пара укутанных в шали старух, которые, судя по их хищным и деловитым лицам, не пропускали в этом приходе ни одного венчания последние полвека. Мальчишки свистели, протискиваясь между колес, кто-то звонко выкрикнул: «Невеста!» — и десятки лиц разом повернулись к нашей карете.

Леди Уилкс обнаружилась на самом верху паперти. В лиловом бархате, со страусиным пером на шляпе и меховой муфтой, зажатой под мышкой наподобие маршальского жезла, она единолично командовала парадом. Наемные лакеи под её ледяным взглядом передвигались исключительно рысью; распорядитель с белым бантом на рукаве внимал ей, вытянувшись в струнку; даже церковный служитель, высунувшийся было из дверей, получил короткое указание и сгинул обратно с похвальной поспешностью.

Заметив нас, почтенная леди вскинула лорнет, металлическим маркером прошлась взглядом от моего жемчуга до самого подола и удовлетворенно опустила руку.

— Ни слова, — объявила она вместо приветствия, едва я, придерживая атласный шлейф, поднялась по каменным ступеням. — Вы безупречны, всё готово. Викарий благодушен, певчие трезвы — чего, увы, нельзя сказать о звонаре, но колокола, хвала небесам, пока звенят впопад. Хавершем прибыл двадцать минут назад и уже успел поинтересоваться у настоятеля, долго ли тот намерен мучить почтенное собрание заунывными псалмами. Идёмте, дорогая.

Гости съезжались сплошным потоком. Через высокие церковные окна я замечала знакомые гербы на лакированных дверцах: Уэстморленд, Мельбурн, Бентли, Джерси, Кавендиш; мелькнула скромная карета Хейса, а следом блеснул вычурным золотом экипаж Генри Сандерса. Кларенс, по своему обыкновению, прибыл с шумом, громогласно приветствуя знакомых лордов прямо с подножки. Вся эта пёстрая, надушенная, закутанная в соболя и лисицы толпа втягивалась под своды храма, наполняя прохладный воздух шорохом шёлка и гулом приглушённых голосов.

Внутри собора каменные стены дышали накопленным веками, застоявшимся холодом, который не могли разогнать ни жаровни в проходах, ни пламя тысяч восковых свечей. Наше дыхание мгновенно превращалось в белесый пар, тающий между темных колонн; дамы зябко прятали носы в муфты, а огни в канделябрах вздрагивали от каждого сквозняка. На этом суровом фоне белые розы, за которые леди Уилкс выдержала настоящую войну с оранжереями Ковент-Гардена, смотрелись неправдоподобно живыми для декабря охапками.

Хавершем ждал у ступеней. Чёрный фрак сидел на нем безукоризненно, седая голова была высоко поднята, обе ладони покоились на набалдашнике трости. Когда я, опираясь на руку Эдварда, двинулась к нему через неф под вибрирующий под сводами гул органа, граф следил за моим приближением, чуть прищурившись, а в его глазах пряталось знакомое мне веселье.

— Недурно, Катрин, — негромко бросил он, когда Эдвард с церемонным поклоном передал ему мою руку. — Пожалуй, эти столичные бездельники не зря мёрзли на паперти с самого утра.

Само венчание оказалось короче, чем я ожидала и за это, подозреваю, следовало благодарить внушение графа. Викарий читал текст службы внятно, обряд богослужения шел своим чередом. Я отвечала спокойно, слыша собственный голос будто со стороны. Хавершем произносил обеты с военной отчётливостью, с какой полвека назад, наверное, принимал присягу короне. Лишь, надевая на мой палец тяжелое золото, он задержал мою ладонь в своей руке на мгновение дольше положенного, словно проверяя, не дрожат ли пальцы.

В ризнице, в тесноте и внезапном тепле от каминной топки, мы поставили подписи в приходской книге. Граф расписался размашисто, почти не глядя; я вывела «Катрин Сандерс» рядом, и священник, посыпав темные чернила мелким песком, торжественно провозгласил то, о чем и так шептался весь Мэйфэр: граф и графиня Хавершем.

Когда мы вышли на паперть, колокола над нашими головами ударили в полный голос. Толпа внизу, подогретая элем, взревела и засвистела. В воздух полетели пригоршни пшеницы, и вслед нашей тронувшейся карете, по старинному обычаю, кто-то метнул стоптанный башмак — на счастье. Обувка с глухим стуком шлепнулась о заднюю стенку экипажа, уличные мальчишки восторженно заорали, и Хавершем, откинувшись на мягкие бархатные подушки напротив меня, искренне, с удовольствием рассмеялся.

— Башмаком по карете, — проворчал он, неторопливо стягивая перчатки. — Сорок лет не получал от этого города ничего более искреннего.

Лондонский особняк графа на Сент-Джеймс-сквер, который еще две недели назад стоял с половиной окон под серыми ставнями, теперь преобразился. Фасад сиял, у парадного подъезда горели масляные фонари, несмотря на ясный день, а в холле пахло свежим пчелиным воском, хвоей и неистребимым духом старого богатства, который складывается годами из кожи переплётов и дубовых панелей.

Прислуга уже выстроилась в две идеальные шеренги от дверей до самой парадной лестницы. Дворецкий, подтянутый и невероятно торжественный, склонился в глубоком поклоне первым:

— С прибытием, миледи. Дом счастлив приветствовать свою госпожу.

Госпожу... Я шла вдоль шеренги, мимо склоненных чепцов и ливрей, ловя на себе быстрые, полные жгучего любопытства взгляды горничных, и фиксировала эту перемену. Пару недель назад, когда мы с леди Уилкс приезжали сюда осматривать залы, меня встречали как важную, но гостью — со всем почтением, но и с неуловимым ледком, которым вышколенная прислуга окружает посторонних. Сегодня этот лед испарился. Дородная экономка доложила о готовности столов для званого ужина с такой обстоятельностью, будто сдавала крепость новому коменданту, а старый седой лакей, принимавший мою накидку, просипел: «Поздравляем, ваша милость», — с совершенно неподдельным чувством.

Мы не успели толком прийти в себя после ледяной тишины собора, как створки парадных дверей распахнулись, и время свернулось в один бесконечный, сверкающий час, повторённый подряд раз десять. Залы наполнились стремительно. Триста гостей, отобранных леди Уилкс с точностью аптекаря, растеклись по анфиладе. Над белыми скатертями, тяжелым серебром и хрусталем, над пирамидами зимних фруктов и громадой свадебного пирога, увитого сахарными розами, поднялся ровный гул, в котором поздравления мешались со сплетнями в привычной для Мэйфэра пропорции — одно к трём.

Графиня Уэстморленд подошла одной из первых. Облеченная в темный бархат, монументальная и величественная, она неторопливо, по-хозяйски оглядела меня сквозь лорнет и благосклонно наклонила голову:

— Дорогая графиня, — новый титул в её устах прозвучал так, словно она лично его мне даровала. — Признаюсь, когда вы появились в моей гостиной в первый раз, я и предположить не могла, что менее чем через год буду поздравлять вас в этом особняке. Надеюсь, вы понимаете, что теперь обязаны бывать у меня вдвое чаще? Провинция губительна для ума, если её регулярно не разбавлять Лондоном.

— Почту за честь, графиня, — я присела в реверансе ровно настолько, насколько требовал строгий этикет, удерживая вежливую маску.

— Буду ждать, — Уэстморленд удовлетворенно качнула перьями на шляпке и уплыла дальше.

Я проводила её взглядом, в который раз подумав, что эта женщина — гениальный игрок. Она умеет проигрывать партии так, что со стороны они выглядят её личным триумфом.

— Разрази меня гром, старик Хавершем провернул лучшую сделку века! — Кларенс налетел следом, как шквал на рейде, заставив вздрогнуть стоящих рядом дам. Герцог с размаху стиснул мою руку обеими ладонями и заревел на половину залы: — Он теперь обязан мне дюжину лучшей мадеры за сводничество! Кто, если не я, расхвалил ему ваше сушёное мясо, а, графиня?

Он оглушительно расхохотался собственной шутке, перехватил с подноса проносившегося мимо лакея бокал и выпил за наше здоровье, не дожидаясь общего тоста. Затем, наклонившись ко мне и понизив голос до громового шёпота, слышного шагов на пять вокруг, добавил:

— Миссис Джордан шлёт самые сердечные поздравления. И вот эту зелёную шаль, она сама выбирала. Передала, что в вашем Норфолке зимой мёрзнут даже мысли, так что кутайтесь теплее.

Хавершем, выслушавший этот напор с абсолютно каменным лицом, едва заметно качнул головой:

— Дюжину мадеры я вам, так и быть, пришлю, но исключительно из сострадания к опустевшим погребам Буши-хауса.

— Ловлю на слове! — герцог весело подмигнул нам и отгремел дальше в сторону буфета.

Едва Кларенс скрылся, рядом возникла леди Джерси. Она мимолетно расцеловала воздух у моих щёк, окинула залу цепким взглядом и заговорщически проворковала, прикрывшись веером:

— Свадьба удалась на славу! Кружево божественно, пирог чудовищно велик, а лица доброй трети ваших гостей обеспечат меня пикантными рассказами до самой Пасхи. Особенно рекомендую вам полюбоваться на леди Олдридж. Она третий час пытается решить, что оскорбляет её сильнее: то, что вас не удалось похоронить под сплетнями, или то, что её велели посадить за дальний стол. Зрелище, уверяю вас, возвышающее!

Ярмут подошел ближе к вечеру. Держа в пальцах бокал, он поклонился со своей неизменной ленивой грацией. Его поздравление было выверенным и совершенно непрозрачным:

— Союз двух столь незаурядных умов — редкая удача для королевства, миледи. Выражаю искреннюю надежду, что Норфолк не отнимет вас у столицы безвозвратно. Дела Сити без вашего присмотра могут прийти в уныние.

— Благодарю, лорд Ярмут. Полагаю, Сити устоит, но я тронута вашим вниманием, — ответила я.

Он улыбнулся и удалился прежде, чем я успела вернуть хоть одну из его колких любезностей. Взгляд его при этом дважды скользнул по Хавершему. Я мысленно зафиксировала этот момент и отложила наблюдение в общую копилку, прямиком к вирджинскому табаку в Буши-хаусе.

Эстер выждала своего часа с истинно стратегическим терпением. Она подплыла к нам ближе к финалу приема в сопровождении двух восторженных девиц на выданье. Осмотрев мое платье с нарочитым, приторным восхищением, она пропела:

— Молочный атлас изумителен! Хотя... для второго брака, да ещё в первый год вдовства, выбор отчаянно смелый. Впрочем, кому, как не вам, ломать чопорные приличия?

Девицы за её плечами синхронно затаили дыхание, предвкушая удар. Я раскрыла веер и улыбнулась ей максимально приязненно:

— Прошу вас, леди Эстер, не утруждайте себя заботами о моих приличиях. Напротив, у меня к вам просьба: не могли бы вы записать для меня все те правила хорошего тона, которыми столь блистательно владеете? Ведь в вашем возрасте и... хм, деликатном положении незамужней дамы подобная учёность — плод многолетнего и, увы, пока ничем не вознаграждённого прилежания.

Эстер вперилась в меня, мгновенно бледнея под слоем румян. Она открыла было рот, закрыла его, и не найдя слов, поспешно отступила под прикрытие своих притихших девиц. Стоявший неподалёку Хавершем издал короткий звук, подозрительно похожий на одобрительное хмыканье.

Генри Сандерс подошел под руку с леди Форрест — миловидной женщиной с умными серыми глазами. Поклон Генри был безупречен, а поздравление кратким и, к моему немалому удивлению, лишенным всякого инея. Семейный мир, заключённый когда-то, он, по-видимому, намеревался соблюдать честно.

— Я много наслышана о ваших саутуоркских предприятиях от Генри, миледи, — тихо сказала леди Форрест, и в её мягком тоне не было ни любопытства хищницы, ни заученной светской патоки. — Искренне восхищаюсь вашей смелостью.

— Благодарю вас, леди Форрест. Мне чрезвычайно приятно это слышать, — ответила я, чувствуя, как расслабляются плечи.

Пожалуй, подумала я, провожая их взглядом в толпе, леди Уилкс права: для Генри этот союз — огромная удача. Эта женщина способна его уравновесить.

Гренвиль подошел самым последним, когда свечи в люстрах уже сменили дважды, свадебный пирог был разрезан, официальные тосты отзвучали, а гул залы начал понемногу оседать. Он поклонился нам обоим, поздравил графа — сдержанно и сухо, а затем повернулся ко мне. На несколько секунд весь шум затихающего приёма будто отступил, увязнув где-то за тяжелыми портьерами.

— Будьте счастливы, миледи, — произнес он вполголоса, глядя мне прямо в глаза. Что-то в его взгляде заставило меня внутренне подобраться. — Я уезжаю сразу после Рождества. Петербург, как выяснилось, не терпит отлагательств.

— Вот как? — я удержала голос ровным, хотя пальцы чуть сильнее сжали пластины веера. — Россия — это далеко, милорд, но почта, говорят, ходит исправно.

— Говорят, — согласился он, и в углах его губ на мгновение дрогнула едва заметная, горькая тень улыбки. Он чуть тише добавил: — Берегите себя. Зимы в Норфолке, по слухам, ветреные, но полагаю, этот климат вам подойдёт.

— Доброй дороги, милорд.

Гренвиль коротко поклонился еще раз, плавно повернулся и растворился в толпе у выхода. Больше в этот вечер я его не видела.

К девяти часам вечера зала заметно поредела, к десяти опустела на две трети, и наконец дворецкий с глухим стуком затворил тяжелые двери за последними гостями. Слуги принялись неторопливо гасить лишние свечи. В наступающей, непривычной тишине стало отчетливо слышно, как уютно потрескивают дрова в каминах и как где-то в глубине дома, на цокольном этаже, звенят, перемываясь, горы фарфора.

Хавершем стоял у парадной лестницы, тяжело опираясь на трость обеими руками. Он все еще упрямо держал спину, но усталость все же проступала сквозь эту гвардейскую осанку. Я подошла ближе, и с минуту мы стояли молча посреди разорённой, догорающей праздничной залы — двое заговорщиков, успешно выдержавших светскую осаду.

— Что ж, графиня, — проговорил он наконец. — Триста лондонских снобов накормлены, напоены и отправлены восвояси сплетничать. Смею думать, наше представление удалось на славу.

— Вы были великолепны, граф, — искренне улыбнулась я. — Особенно с Кингстоном за десертом. Вы его уничтожили.

— Пустяки, — он небрежно отмахнулся. — Старость даёт джентльмену всего два преимущества: подагру и законное право говорить вслух то, что молодые из приличия лишь думают... Ступайте отдыхать, Катрин. Вы держались сегодня одиннадцать часов кряду, а для первого сражения это длинный марш. Мне и самому пора — завтра уезжаю обратно в Норфолк, этот город мне наскучил. Когда вы намерены выехать?

— Послезавтра, на рассвете, — ответила я, поправляя шлейф. — Завтра еще нужно закончить дела: дать последние распоряжения Финчу, подписать накладные, заехать в Саутуорк.

— Хавершем-холл вас дождётся, — старик помолчал, внимательно разглядывая меня из-под тяжёлых век, и добавил уже без всякой насмешки: — Доброй ночи, графиня.

— Доброй ночи.

Я присела в последнем на сегодня реверансе без светской избыточности, скорее как знак уважения союзнику, повернулась и пошла к лестнице.

Шаги тонули в плотном ворсе ковра. Я поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом наливаются свинцом ноги, а портреты чужих предков провожают меня строгими взглядами из тяжелых золочёных рам.

В моих покоях, просторных и жарко натопленных, царил сонный уют. Джейн тихонько хлопотала у постели, взбивая подушки, а вдоль стены, нарушая парадный порядок комнаты, теснились полусобранные дорожные сундуки. От одного вида их открытых недр сердце разом сжалось.

Уже послезавтра, на рассвете, карета увезёт меня из этого города. Джейн будет дремать напротив, кутаясь в дорожную шаль; Дик с Нортом, вооружённые и хмурые, займут свои места на козлах. За окном экипажа поплывут лондонские заставы, потом голые зимние поля, а затем — бескрайнее низкое небо, под которым лежит серая земля, ещё не знающая, что ей предстоит родить первую английскую сахарную свёклу. Лондон с его удушливыми гостиными, ядом, лорнетами и вечной игрой останется позади и от одной этой мысли дышалось невероятно легко.

И всё же, задувая свечу и погружая комнату в темноту, я поймала в себе зябкую нотку страха. Там, на севере, не будет ни леди Уилкс с её лорнетом наперевес, ни преданного Финча, ни привычного, баюкающего гула Кинг-стрит. Там встретит чужой огромный дом, незнакомые слуги, муж со шлейфом непростого прошлого и пустые зимние поля до самого горизонта. Всё придётся строить заново, с самого первого камня...

Глава 7

Хавершем-холл открылся на исходе второго дня пути, когда солнце уже легло на самый край равнины и тени от голых вязов вытянулись через дорогу длинными синими полосами. Сначала за поворотом показалась ограда, серая, мшистая, уходящая в обе стороны так далеко, что глаз терял ее прежде, чем находил конец. Потом ворота с гербом, потертым ветрами до гладкости. А потом, в глубине парка, за двойной шеренгой вековых дубов, поднялся сам дом.

Он был огромен. Я повидала за это время немало загородных усадеб, и Бентон-парк казался мне внушительным, но Хавершем-холл принадлежал к другой породе. Темный кирпич, побуревший за два столетия до цвета запекшейся крови; целый лес крученых труб над крышами; центральная часть, приземистая, какую строили еще при Елизавете, и два поздних крыла, пристроенных, судя по кладке, дедом нынешнего хозяина. Окон было столько, что налог на них разорил бы иного баронета; добрая половина стояла под ставнями.

В этом доме жило не одно поколение Хавершемов. Это читалось во всем: в просевших ступенях, в потемневших солнечных часах посреди подъездного круга, в самом спокойствии, с каким громада встречала не одну новую хозяйку на своем веку.

Карета прошуршала по гравию и остановилась у парадного крыльца. Я слышала, как Дик спрыгнул с козел, как Норт переговаривается с подбежавшим конюхом, и не двигалась с места еще несколько секунд. Потом глубоко, медленно вздохнула, набирая воздуха, как ныряльщик перед прыжком в холодную воду, и толкнула дверцу.

Слуги выстроились на крыльце в две шеренги, человек двадцать, от седого дворецкого до судомойки, у которой от холода покраснел нос. Я шла вдоль этого строя, кивая в ответ на поклоны, и с каждым шагом все отчетливее понимала: одного человека на крыльце недостает.

Дворецкий, высокий старик с лицом цвета пергамента и безупречной выправкой, склонился передо мной первым.

— Добро пожаловать в Хавершем-холл, миледи. Фентон, к вашим услугам. — Он выпрямился, и в его голосе проскользнула едва уловимая заминка. — Его сиятельство просит его извинить. Милорд занемог и не смог встретить вас лично. Доктор Грили при нем с самого утра.

— Что с графом?

— Простудная лихорадка, миледи. Кашель и жар. — Фентон помедлил, осторожно подбирая слова, привыкший докладывать дурное так, чтобы оно звучало сносно. — Доктор Грили принимает все надлежащие меры.

Надлежащие меры. Я знала, как выглядят надлежащие меры в тысяча восемьсот первом году, и от этого знания внутри сразу сделалось холоднее, чем снаружи.

— Проводите меня к мужу, Фентон. Немедленно.

Старик, к его чести, не моргнул и глазом. Поклонившись, он повел меня через гулкий холл, где две горничные, прервав работу, замерли с охапками остролиста в руках, потом вверх по широкой дубовой лестнице и дальше, анфиладой полутемных комнат, в западное крыло.

Покои графа я почувствовала раньше, чем увидела. Из приоткрытой двери тянуло таким жаром, словно за ней топили баню, и к жару примешивался тяжелый, многослойный дух: горелые перья, уксусные курения, пряный кларет, лекарственная горечь и поверх всего спертая духота помещения, которое не проветривали, похоже, с начала болезни.

Я вошла. В камине ревел огонь; ставни были затворены наглухо, шторы задернуты, и в комнате стоял багровый полумрак. Граф лежал на огромной кровати под балдахином, заваленный периной и двумя одеялами поверх нее, и при моем появлении повернул голову. Лицо его осунулось и посерело, глаза лихорадочно блестели, у изголовья на столике теснились склянки, а на сгибе его левого локтя, белела свежая повязка.

Кровь ему уже сегодня пускали.

У кровати, склонившись над раскрытым кожаным футляром, стоял человечек в черном сюртуке, лысоватый, с бакенбардами и брюзгливо поджатым ртом. На звук моих шагов он обернулся, и в футляре блеснул ланцет.

— А, — просипел граф с подушек, и даже сейчас, с разбитым лихорадкой голосом, он умудрился вложить в один звук целую язвительную тираду. — Графиня. Добрались. — Он зашелся коротким сухим кашлем, переждал его, прижав ладонь к груди, и закончил: — Знал бы заранее, что вы вот так явитесь велел бы Финчу вписать в наше соглашение еще один пункт. О неприкосновенности и моих покоев. Чтобы жена не имела права видеть мужа, когда тот валяется тряпкой и хрипит, как дырявые мехи.

— Поздно, Артур. Бумаги подписаны. — Я подошла к кровати, без церемоний взяла его руку и нашла пульс. Частый; ладонь сухая и горячая. Лоб под моими пальцами полыхал. — Давно жар?

— Со вчерашнего вечера, миледи, — вмешался человечек, захлопывая футляр. — Доктор Грили, к вашим услугам, лечащий врач его сиятельства вот уже двадцать лет. Смею заверить, все необходимое исполнено. Нынче утром мы отворили кровь, на грудь поставлен нарывный пластырь, больной получает подогретый кларет с корицей каждые два часа, и я как раз готовился к повторному кровопусканию, ибо лихорадка, как изволите видеть...

— Повторного не будет.

Грили осекся. Несколько мгновений он смотрел на меня, моргая, словно не вполне расслышал, а затем вперился с откровенным, уже не скрываемым возмущением.

— Миледи. При всем почтении. Возбужденное состояние крови требует...

— Граф потерял сегодня достаточно крови, доктор, и лихорадке это, как видите, не помешало. — Я выпрямилась и обвела взглядом комнату. — Здесь нечем дышать. Натоплено, как в пекарне, окна заперты, и больной лежит в этом чаду. Фентон!

Дворецкий, замерший у дверей, шагнул вперед.

— Окно приоткрыть. На ладонь, не больше, и заслонить экраном, чтобы не тянуло на постель. Огонь в камине убавить вдвое. Лишнюю перину снять, довольно одного одеяла и пледа. Принести кувшин кипяченой остуженной воды, уксус, чистое полотно. И пусть на кухне поставят отвар: липовый цвет, если есть в кладовой, шиповник, мед. Моя горничная покажет, как заваривать.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как гудит пламя в камине да хрипло, натужно дышит граф. Доктор Грили пошел красными пятнами, шумно набрал воздуха и развернулся к кровати, ища поддержки у своего пациента:

— Милорд! Я обязан возразить. Холодный воздух губителен, сие известно медицине со времен Галена. Холодные миазмы, проникнув в грудь, обернутся воспалением легких, и тогда я снимаю с себя всякую... — Он задохнулся от негодования и вперился в меня так, словно перед ним стояла отравительница, явившаяся овдоветь вторично, не сносив свадебных туфель. — Миледи, вы погубите его сиятельство!

Граф слушал эту тираду, прикрыв глаза, и на его сером лице медленно проступало знакомое мне веселье.

— Грили, — просипел он наконец, не открывая глаз. — Двадцать лет вы пускаете мне кровь, ставите мне пластыри и поите меня горячим кларетом. И двадцать лет после ваших трудов я выздоравливаю недели по три, проклиная весь свет... Сделаем, как велит моя жена. Хуже не будет. А станет хуже, — он приоткрыл один глаз и покосился на меня с откровенной издевкой, — прикажу повесить ее портрет в галерее с табличкой «отравительница» и завещаю потомкам остерегаться умных женщин.

— Договорились, — кивнула я.

Грили хватал ртом воздух еще с полминуты, потом оскорбленно поклонился, объявил, что слагает с себя ответственность, но останется в доме «дабы засвидетельствовать последствия», и удалился, унося свой футляр с ланцетами, как знамя разбитого полка.

Следующие часы прошли в хлопотах, знакомых мне до последнего движения. Окно приоткрыли, и в духоту потянуло тонкой струйкой ледяной свежести; огонь убавили, перину унесли, и граф задышал ровнее уже через час. Я обтирала ему лицо, шею и руки полотном, смоченным в воде с уксусом, раз за разом, терпеливо, как когда-то бабушка обтирала меня, девятилетнюю, сгоравшую в ангине; жар отступал нехотя, но отступал. Отвар, который Джейн заварила, граф сперва обнюхал с глубочайшим подозрением, обозвал «сеном для лошадей», однако выпил, морщась, целую кружку и через четверть часа потребовал вторую, сделав вид, что исключительно из жажды.

С бульоном вышло настоящее сражение, только гремело оно двумя этажами ниже. На кухню я спустилась сама, и явление новой графини кухарка, миссис Бакстон, дородная женщина с красными от плиты щеками, перенесла стоически. Но когда я распорядилась сварить для милорда чистый куриный бульон, прозрачный, на одной курице, моркови и луке, без мучной подболтки и мадеры, и вдобавок запретила носить наверх что-либо иное, миссис Бакстон опешила так, что выронила ложку.

— Одну лишь куриную воду, миледи?.. — пробормотала она, переводя ошеломленный взгляд с меня на Фентона и обратно. — Его сиятельству?.. Да ведь милорд без сытной пищи вовсе лишится сил! Ему бы сейчас крепкого говяжьего навара, пирога с почками, ну или добрый кусок запеченной баранины...

— Пирог с почками доконает его вернее лихорадки. Бульон, миссис Бакстон. Горячий, несоленый почти, и сухарик белого хлеба.

Варился этот бульон под двойным надзором: Джейн, преисполненная важности порученной миссии, караулила у самой плиты, заглядывая под крышку каждые пять минут, а Норт, которого я отрядила ей в подкрепление, подпирал косяк кухонной двери с непроницаемостью гвардейца у Сент-Джеймсского дворца. Местная прислуга косилась на эту оккупацию кто с обидой, кто с любопытством, и я прекрасно понимала, какие разговоры пойдут сегодня вечером в комнате слуг.

Понимала и другое, о чем думала, поднимаясь с подносом по лестнице. Я в этом доме без году один день, а уже отчитала старого доктора, перевернула вверх дном кухню и наводнила дом собственными людьми. Слуги, прослужившие Хавершемам по тридцать лет, такого не прощают; молва о новой госпоже, которая все переиначила с порога, доползет до Норвича раньше, чем граф встанет на ноги. Это не пойдет мне на пользу, и я это знала.

Но выбора у меня не было. Граф не имел права умереть от банальной простуды через четыре дня после нашей свадьбы. Я слишком ясно представляла себе заголовки и шепот в гостиных: молодая жена с темной репутацией, скоропостижный вдовий траур, завещание, земли... Уэстморленд получила бы подарок, о каком не смела и мечтать. Нет уж. Этот несносный старик будет жить, нравится это Грили или нет.

Бульон граф встретил воинственно. Он приподнялся на подушках, заглянул в чашку, поболтал в ней ложкой и объявил, что подобным пойлом в его полку отпаивали разве что новорожденных жеребят. После чего, ворча и кряхтя, выпил все до дна, съел сухарик и откинулся на подушки с видом мученика, принесшего себя в жертву супружескому согласию. Глаза его при этом смотрели уже не так лихорадочно, и сухой кашель за вечер ни разу не перешел в тот рвущий и глубокий, которого я боялась.

Свой ужин я велела принести туда же, к нему. Придвинув кресло к кровати, я ела суп и холодную дичь с маленького столика и рассказывала ему дорожные пустяки: разбитый тракт под Тетфордом, трактирщика, который принял Дика за переодетого судебного пристава и едва не сбежал через окно. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ядовитое словцо. Ворчал он исправно, по всякому поводу: и отвар трава травой, и сквозняк по ногам, и жена обращается с ним, как фельдфебель с рекрутом. Но когда я поднялась поправить ему подушки, он притих, замер под моими руками настороженно и неловко, как человек, давным-давно отвыкший от того, чтобы о нем кто-то хлопотал без жалованья и без задней мысли, и по всему было видно, что забота эта была ему приятна.

— Ступайте, — буркнул он, когда часы внизу глухо пробили десять. — Вы на ногах с рассвета, а вид у вас немногим лучше моего. Питерс посидит. И вот еще что, графиня... — Я обернулась от дверей. Старик смотрел на меня из полумрака, и в его голосе, утратившем вдруг всю колючесть, прозвучала усталость. — Спасибо.

До своих покоев я добралась уже в полудреме. Восточное крыло, отписанное мне соглашением, целая страна с собственной лестницей, гостиными, спальней и анфиладой комнат, уходящей в темноту, ждало осмотра, но сил не осталось ни на что. Джейн уже все приготовила: горела свеча, грелка согрела простыни, на кресле лежала ночная сорочка. Я кое-как привела себя в порядок, добрела до кровати и провалилась в сон раньше, чем голова доехала до подушки.

Утром граф выглядел почти человеком. Жар спал, остался лишь легкий, по моим прикидкам, не выше тридцати восьми; кашель сделался мягче, и встретил он меня сидя в подушках, выбритый стараниями камердинера и преисполненный утренней сварливости, что было самым верным признаком выздоровления. Я проверила пульс, заставила его открыть рот и сказать «а-а» — старик подчинился с таким видом, словно у него под пытками вымогали государственную тайну, но я осталась довольна.

Питерс, камердинер, сухонький старичок лет семидесяти, служивший графу, по его собственным словам, «с тех пор, как милорд еще лазал через ограду к дочкам приходского викария», выслушал мои распоряжения, склонив седую голову: отвар каждые два часа, проветривать комнату, пока милорд укрыт, при малейшем жаре обтирания уксусной водой, бульон в полдень и вечером, и никакого кларета до конца недели, что бы его сиятельство ни сулил и чем бы ни грозил.

— Слушаюсь, миледи, — степенно ответил Питерс и, помедлив, добавил вполголоса, доверительно: — Только вы уж не принимайте близко к сердцу, если милорд изволит гневаться. Его сиятельство года три не знали недомоганий, оттого он сейчас и зол на весь свет. Раз сердится — значит, идет на поправку.

Граф тем временем дожидался конца этого заговора с видимым нетерпением.

— Ну-с, графиня, — осведомился он, едва Питерс отошел к окну. — Чем намерены заняться, пока ваш супруг прозябает в постели на травяном пойле? Только не говорите, что станете сидеть подле меня с рукоделием. Этого зрелища я не переживу.

— Рукоделие отменяется. — Я села в кресло у кровати. — У меня к вам вопрос, Артур. Мое крыло... Могу я кое-что в нем перестроить? Не обои переклеить. Перестроить основательно: стены, трубы, печи. Понадобятся работы, мастеровые, шум.

Хавершем приподнял бровь.

— Крыло ваше по договору, перестраивайте хоть по камню, — он повел рукой с великодушием монарха, раздающего провинции. — Дом четыреста лет стоит, пережил Кромвеля, пожар при моем деде и трех моих теток разом. Переживет и вас... Любопытно только, что такое вы затеяли, что спрашиваете разрешения, которое вам не требуется?

— Узнаете за ужином. Если будете пить отвар.

— Шантаж, — констатировал граф с удовлетворением. — В собственном доме. Ступайте уже, мучительница.

И я отправилась осматривать свою вотчину.

Восточное крыло при дневном свете оказалось еще больше, чем мне помнилось со вчерашнего вечера. Два этажа да мансарда под высокой крышей; внизу анфилада парадных комнат с мебелью под чехлами, наверху спальни, гардеробные, малая гостиная и длинный коридор с окнами на заиндевелый парк. Я шла по этому коридору, и шаги гулко отдавались в нежилой тишине, а в голове, набирая обороты, уже крутилась мысль, которую я вынашивала не первый месяц и которая здесь наконец получала простор.

Мне до чертиков надоел ночной горшок.

Можно привыкнуть к свечам вместо электричества. К дороге в два дня вместо двух часов. К пиявкам, переперченным блюдам и письмам, которые идут месяц. Но всякий раз, придвигая к себе фарфоровую посудину с пастушками на боку, я давала себе клятву: однажды в моем доме будет нормальная ванная с горячей водой из крана и с унитазом.

Картина в моей голове сложилась давно, до последней заклепки. На мансарде, под самой крышей, встанет бак, большая дубовая бочка, осмоленная изнутри, а лучше клепаный железный чан. От него вниз, в угол моей будущей ванной комнаты, за дощатую перегородку, уйдут трубы: напрямую к раковине, к ванне и к смывному бачку над унитазом. Еще одна нырнет в титан.

Титан я помнила наизусть. У деда в бане стоял такой: высокая железная бочка на кирпичном основании, снизу топка, сверху кран, и пока в парной плескались, в нем, утробно погуживая, грелась вода. Дед растапливал его березовыми дровами, постукивал по боку костяшками, определяя по звуку уровень, и приговаривал, что вся хитрость в одном: вода должна стоять выше жаровой трубы, иначе прогоришь. Здесь топить придется углем, благо его в Англии вдоволь; от раскаленного железного бока пойдет тепло на всю ванную комнату, и зимой там будет не стылый каменный склеп, а единственное по-настоящему теплое помещение в этом доме. Из титана труба к ванне и раковине. Открыл кран — потекла горячая. Открыл другой — холодная.

Слив уйдет туда же, за перегородку: труба сквозь стену и вниз, под уклоном, в выложенную кирпичом яму поодаль от дома. Канализация, прости господи, образца тысяча восемьсот второго года.

С унитазом было проще всего, как ни смешно. Я знала, что в Лондоне уже лет двадцать как продаются патентованные ватерклозеты мистера Брама. Столичные щеголи вовсю ставили их в своих особняках, хотя большинство аристократов плевались и упорно держались за ночные горшки. Без центрального водопровода эту систему приходилось наполнять вручную, а первой же суровой зимой трубы в неотапливаемых стенах намертво перемерзали, лопались и заливали нечистотами парадные гостиные.

Все упиралось в одно. В то, о чем я думала, стоя посреди пустой комнаты на втором этаже, которую уже мысленно назначила ванной, и глядя в потолок, за которым лежала мансарда.

Как наполнять бак.

Вода в нем будет уходить быстро: ванна одна чего стоит. Таскать наверх ведрами, по черной лестнице, на третий этаж, сотню ведер в неделю, не выход; вся затея превратилась бы из удобства в каторгу для какого-нибудь несчастного парня. Ручная помпа? Поршневые насосы существуют, пожарные машины качают воду на высоту крыши, значит, и колодезную поднять можно; но потянет ли ее один человек, какого сечения нужна труба, не разорвет ли ее морозом в стене, я представляла смутно. В голове вертелось что-то про конный привод, как у пивоварен, про ветряное колесо, каких полно в здешних болотах на осушении... Нет. Тут кончались мои знания и начиналась работа для того самого инженера, которого Финч сейчас разыскивал по всей Англии. Мне оставалось одно: осмотреться, обмерить, продумать, что и куда, чтобы при встрече говорить с мастером не мечтами, а цифрами.

Этим я и занялась. Два с лишним часа я бродила по своему крылу с огарком свечи, листком бумаги и карандашом: считала шаги, простукивала стены, отыскивая дымоходы, лазала, подоткнув юбки, на мансарду, где гулял ветер и стояли вековые сундуки. Бак встанет здесь, над гардеробной, где балки потолще, и обязательно вплотную к главному дымоходу — тепло от каминов не даст воде превратиться в лед. Саму емкость придется зашить в двойной короб и забить опилками. Ванную устрою в угловой комнате этажом ниже, тут и трубы пускать ближе; перегородку поставим вот так, тут и дымоход рядом, слив выведем через северную стену, там склон подходящий...

Пальцы у меня перепачкались, подол посерел от пыли, и когда я наконец спустилась вниз, на листке теснился план, понятный пока одной мне.

Графа я застала спящим. Питерс, приложив палец к губам, доложил шепотом, что милорд откушал бульону, побранил отвар и уснул, и жара нет вовсе. Я тихо притворила дверь и отправилась осматривать остальной дом.

Хавершем-холл разворачивался передо мной неторопливо, зала за залой. Длинная галерея, где с потемневших портретов глядели три века Хавершемов, мужчины с одинаково упрямыми подбородками и женщины с одинаково усталыми глазами. Библиотека в два света, пахнущая кожей, с такими сокровищами на полках, что у меня зачесались руки. И всюду следы давнего, бережливого запустения: дом содержали честно, но жил он вполсилы, как живет человек, которому не для кого зажигать все свечи разом.

Со слугами я в этот день говорила трижды. Фентон, водивший меня по дому, докладывал обстоятельно: штат, запасы угля и свечей, состояние крыш, и по тому, как теплел его голос, когда речь заходила о доме, было ясно, что старик любит эти стены едва ли не больше хозяина. С миссис Бакстон пришлось повозиться: кухарка встретила меня в своих владениях с ледяной учтивостью оскорбленной артистки. Но я похвалила ее вчерашний пирог, не покривив душой, тесто у нее и впрямь было дивное, расспросила про кладовые и норфолкские травы, заказала легкий стол для графа на всю неделю и оставила ее оттаявшей и преисполненной планов. Питерс же сам нашел меня в галерее, принес кружку поссета и, потоптавшись, поведал вполголоса, что милорд нынче спрашивал, не уехала ли графиня обратно в Лондон, и, услыхав, что нет, изволили хмыкнуть. Довольно изволили хмыкнуть, уточнил старик со значением.

После обеда я накинула редингот, кликнула Дика, и мы вышли в парк.

Мороз к полудню отпустил, но земля под ногами стояла каменная, и иней так и не сошел с северной стороны живых изгородей. Мы обошли восточное крыло снаружи, и я показала Дику все: где в стене пойдет слив, куда лягут трубы, где копать яму. Дик слушал, прищурившись, по своему обыкновению не перебивая, потом прошелся по склону, потопал каблуком мерзлую землю, заглянул в старый колодец и высказался по-флотски кратко.

— Яму, миледи, надо вон туда, за грабовую изгородь. Ниже по склону, от колодца ярдов семьдесят, не меньше. Ветер тут преимущественно с запада, так что к дому запах не потянет. Грунт песчаный, копать легко, да только сейчас земля что гранит — фута на два намертво промерзла. Раньше марта ее не взять.

— До марта подождем, — я оглядела склон, серую изгородь и голые липы. — Зимой пусть каменщик заготовит кирпич, да и трубы нужно заказать заранее. А вот насчет подъема воды, Дик, думай. Нам нужно загонять колодезную воду под самую крышу, на третий этаж.

— Помпой, — уверенно отозвался он, поразмыслив и поскребя подбородок. — Видал я в Портсмуте на верфях, как с пожарных машин струю через грот-мачту перекидывали, а это повыше крыши будет. Качали, правда, в восемь здоровых рук... Тут голова нужна, миледи.

— Голову нам Финч обязательно найдет, — пообещала я.

Ужинали мы с графом вдвоем, в его малой гостиной у камина. Спуститься в столовую я ему запретила, и он, побурчав для порядка, подчинился с подозрительной легкостью; стол накрыли у огня, и миссис Бакстон, искупая вчерашнее, прислала бульон, нежнейшую отварную курицу и печеные яблоки с медом, при виде которых граф оживился, как мальчишка.

За яблоками я и рассказала ему все. Про бак под крышей и титан с угольной топкой. Про трубы в стенах, горячий и холодный краны, теплую ванную комнату посреди норфолкской зимы. Про ватерклозет с водяным затвором и про яму за грабовой изгородью.

Граф слушал, забыв про яблоко на вилке. По лицу его было видно, что половины он не понимает: на гидрозатворе он переспросил трижды, а мысль о том, что вода сама побежит по дому вверх и вниз, куда прикажут, явно не умещалась у него в голове рядом с законами привычного ему мироздания.

— Погодите, — он отложил вилку и вперился в мой чертеж, который я разложила между блюдами. — То есть вы повернете кран, и в комнату на втором этаже потечет горячая вода. Сама, без единого лакея с кувшином.

— Сама, Артур.

— И эта ваша... фарфоровая чаша с водой будет стоять в доме, и при этом в доме не будет пахнуть, простите великодушно, отхожим местом.

— Не будет. Запах запирает вода в колене трубы. Вот здесь. — Я постучала карандашом по рисунку.

Хавершем долго молчал, переводя взгляд с чертежа на меня и обратно. Потом откинулся в кресле и захохотал, хрипло, с кашлем, отмахиваясь от моих попыток его унять, и хохотал до слез, выступивших в уголках глаз.

— Сорок лет... — выговорил он наконец, утирая глаза. — Сорок лет Уолт с его курицей-женой ждут, когда я освобожу им этот дом. А я вместо этого женился на промышленнице, которая проведет мне в стены горячую реку и поставит фарфоровый трон с водяным замком... Катрин, да во всей Англии нет ничего подобного! Принц крови ходит на горшок, как я и даже мой конюх!

— Значит, Хавершем-холл будет первым, — сказала я. — Считайте это моим свадебным подарком, милорд.

Старик еще посмеивался, качая головой, а его глаза блестели в отсветах камина таким азартом, что я окончательно уверилась: эту зиму мы переживем оба. И зима эта обещала быть куда занятнее, чем рассчитывал Мэйфэр, провожавший меня в норфолкскую глушь со снисходительной жалостью.

Глава 8

Рождественским утром я застала графа в холле, уже одетым к выезду, и поняла, что сражение проиграно ещё до первого выстрела, но попыталась призвать к благоразумию.

Ещё вчера ближе к полуночи у него снова начался жар, и только к четырём часам утра благодаря усилиям верного Питерса лихорадку удалось сбить. И вот теперь этот несносный человек стоит здесь, опираясь на набалдашник трости, и собирается ехать в холодном экипаже.

— Артур, не прошло и нескольких часов с тех пор, как вы горели в лихорадке, — я на ходу застёгивала перчатки, быстро спускаясь по лестнице. — Вы не доедете до церкви.

— А сейчас не горю, — отрезал он, принимая из рук Питерса меховую полость. — Сорок лет подряд скамья Хавершемов в церкви не пустовала на Рождество, и я не намерен начинать новую традицию из-за насморка. Вся округа знает, что граф женился. Если в первое же Рождество прихожане увидят графиню одну, к Двенадцатой ночи весь Норфолк будет шептаться, что я при смерти, а к февральским туманам меня заочно похоронят и начнут делить мои земли.

Возразить на это было нечего, и я ограничилась условиями капитуляции: горячие кирпичи под ноги, теплая накидка до самого носа и возвращение домой сразу после службы, без долгих бесед на церковном дворе. Граф выторговал себе четверть часа на разговоры с викарием, пробурчал, что женился, судя по всему, на фельдмаршале, и первым пошёл к дверям.

Лакеи помогли нам устроиться в карете. Питерс проверил, плотно ли закрыты окна, и сунул Хавершему под ноги обернутые в сукно кирпичи. Дверца захлопнулась, кучер крикнул на лошадей, и экипаж, покачиваясь на рессорах, мягко тронулся с места.

Приземистая, норманнская церковь, с квадратной башней из дикого камня, стояла на пригорке за голыми липами. Народ стекался к ней со всех сторон: фермеры в воскресных сюртуках, их жёны в лучших чепцах, румяная детвора, степенные старики. При виде нашей кареты толпа у ворот пришла в движение, зашепталась, заволновалась, и пока граф помогал мне сойти, я кожей чувствовала десятки любопытных взглядов.

Внутри здания колонны были увиты остролистом и плющом, и тёмно-зелёные гирлянды с алыми ягодами тянулись вдоль галереи. Я смотрела на этот остролист, и память вдруг подкинула картинку из другой жизни: ёлка в бабушкиной комнате, запах хвои и мандаринов, стеклянные шары, в которых отражалась я, семилетняя, в колготках с пузырями на коленках. Здесь ёлок не ставили, до этой немецкой моды Англии оставалось ещё полвека, но хвойный дух был тот же самый, и от него на секунду защипало в носу.

Фамильная скамья Хавершемов, тёмного дуба, с высокими резными стенками, стояла у самого алтаря. Граф пропустил меня вперёд, уселся, расправил полость на коленях и обвёл прихожан взглядом владетельного государя, прибывшего с инспекцией. Прихожане сделали вид, что не смотрят на нас, и смотрели все до единого.

Служба шла своим чередом. Преподобный мистер Эймс, кругленький старичок с добрым растерянным лицом, читал рождественскую проповедь о свете во тьме; певчие, человек шесть, выводили гимны старательно и трогательно. Граф подпевал, к моему изумлению, зная слова, а на «Hark! the herald angels sing» так увлёкся, что закашлялся и получил от меня взгляд, от которого тут же присмирел.

После службы на церковном дворе состоялось то, ради чего, подозреваю, и затевался весь выезд. К нам потянулись представляться: сосед-сквайр мистер Дакр с супругой и тремя дочками на выданье, которые приседали с такой синхронностью, словно репетировали неделю; отставной майор Биркетт, глуховатый и оттого говоривший на весь двор; аптекарь, мельник, староста. Граф называл имена, я улыбалась, кивала и складывала лица в память, как складывают карты в новую колоду. Дамы оглядывали мою накидку и мех с особенным провинциальным вниманием, в котором любопытство мешалось пополам с почтением, а миссис Дакр набралась храбрости и пригласила нас на обед, прибавив со значением, что у них подают «решительно лондонский стол». Доктор Грили, явившийся к службе пешком, поклонился мне издали с кислой миной человека, чьи худшие прогнозы позорно не сбылись, и я поклонилась ему в ответ со всей сердечностью.

Выторгованная графом четверть часа истекла минута в минуту. Заметив, что Артур снова начинает сипеть, а нос у него опасно покраснел от морозца, я решительно взяла мужа под руку и увлекла обратно к карете, вежливо, но твердо раскланявшись с остальными прихожанами. Обратный путь прошел в тишине — Хавершем выглядел утомленным, но довольным: долг перед округой был выполнен.

Дома нас встретил жарко натопленный большой зал, суета прислуги и запахи, от которых сразу проснулся зверский аппетит.

Рождественский обед в Хавершем-холле накрыли по обычаю дома: жареный гусь с каштанами, ростбиф, пирог с дичью и огромный сливовый пудинг, который внесли облитым горящим бренди, под синими язычками пламени, и граф, разрезая его, торжественно сообщил мне, что в пудинге запечён серебряный шестипенсовик и что найти его означает счастье на весь год. Шестипенсовик достался мне. Подстроил он это или нет, я допытываться не стала, но монетку потом спрятала в шкатулку.

— Ну-с, — подытожил граф, когда подали орехи и портвейн, — округа вас увидела, обнюхала и, насколько я понимаю в этих лицах, одобрила. Дакр уже прикидывает, как залучить вас на обед, у него вечная тяжба с соседом из-за рыбной ловли, и он надеется на ваше влияние... Кстати, готовьтесь, графиня: завтра с утра нам предстоит работа потяжелее церковной скамьи.

Договорить ему не дал кашель. Я давно за ним приглядывала: к концу обеда щёки графа из бледных сделались нездорово-румяными, глаза заблестели, а руку, потянувшуюся за бокалом, выдала едва заметная дрожь. Утренний выезд на морозе даром не прошёл.

— В постель, Артур. Немедленно.

— Я желаю орехов, — попробовал он сопротивляться, но голос сел и предательски дрогнул.

— Орехи подадут вам наверх. Питерс!

На сей раз бунта не вышло. Граф позволил увести себя, и эта его покорность встревожила меня пуще всякого жара. Пока Питерс переодевал его ко сну, я распорядилась по заведённому в прошлый раз порядку: камин убавить, окно приоткрыть на палец, отвар из липы и шиповника и обтирания. Старик улёгся, и я устроилась в кресле подле кровати с чашкой остывающего отвара и твёрдым намерением просидеть так хоть до утра.

Жар поднимался медленно, не тот свирепый, что трепал графа в день моего приезда, а вязкий, какой накатывает к ночи и отпускает к рассвету. Я обтирала ему лоб и запястья, поила отваром и, чтобы он не проваливался в тяжёлую дрёму, развлекала разговором: рассказывала про Сауторк, про то, как Кларенс на приёме у леди Уилкс перепутал дам в одинаковых шляпках, про привычки миссис Грант и нежное отношение Коллинза к печам. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ехидное словцо, и мало-помалу румянец на скулах из лихорадочного делался просто тёплым.

— Болтайте, болтайте, — пробормотал он, не открывая глаз. — Голос у вас уверенный, под него славно не помирается... И раз уж вы всё равно стережёте меня, извольте расплатиться. Помните уговор?

— Какой именно? У нас их с вами семь страниц.

— Тот, что не в бумагах. — Он приоткрыл один глаз и поглядел на меня с лукавым любопытством, которое не оставляло его даже в горячке. — Перед венчанием я подписал вам аренду на девяносто девять лет: четыре фермы, мельничный участок и эту вашу заиленную канаву, по которой не пройдёт и утка. Взамен вы пообещали растолковать, зачем вам понадобились земли Норфолка. Мы обвенчаны пятые сутки, я привязан к постели вашей уксусной милостью, и более удобного случая для объяснений не представится. Зачем графине Хавершем мёртвый канал?

— Что ж, раз обещала, — с улыбкой проговорила я, отставляя чашку. — Тот сахар, что миссис Бакстон запирает в кладовой белоснежными головами, проделал путь, какому позавидует иной адмирал. Его вырастили на Ямайке, погрузили на корабли, протащили через шторма и каперов за тысячи миль, обложили королевской пошлиной в порту и переварили в Сити. Нелепый, длинный, кровавый путь, и каждая его миля заложена в стоимость фунта. Так вот я построю здесь завод, который завалит сахаром всю Англию. Без единого корабля и без единого раба.

Граф замер. Несколько мгновений он только моргал, переваривая услышанное, а потом приподнялся на локте, и в его мутных от жара глазах, вспыхнул знакомый азарт.

— Вздор. Каким же это образом? — Голос его от изумления почти перестал сипеть. — Сахарный тростник не растёт в нашей болотной жиже. Ему нужно солнце Вест-Индии. Или вы решили тайно возить сюда сырец баржами через Норидж?

— Зачем возить, когда можно вырастить под боком. Я подниму сахар прямо в вашей болотной жиже... из свёклы.

— Из чего?

— Из белой свёклы.

Хавершем рывком сел в постели, напрочь позабыв и про одеяло, и про хворь. На лице его отразилась такая борьба чувств, словно я взялась добывать золото из дорожной грязи.

— Из свёклы, — выговорил он раздельно, будто пробуя каждое слово на зуб. — Из этой скотской кормёжки, которой фермеры по осени набивают кормушки для свиней? И вы намерены предлагать этот продукт джентльменам в клубах Сент-Джеймса?

— Именно. — Я не сдержала улыбки. — Когда сок выпарят, очистят и отольют в такие же конусы, ни один лорд в Вест-Энде не отличит его от ямайского ни на вкус, ни на глаз. С той лишь разницей, что тростниковый сахар идёт по шиллингу за фунт, а мой обойдётся в три пенса. И затея эта не вчера выдумана: учёный в немецких землях доказал, что сок свёклы и сок тростника суть одно и то же, и в Пруссии некий Ахард строит в Силезии первый завод. Семена белой силезской свеклы у меня есть и весной я засею пробное поле.

Старик продолжал молчать, изучая моё лицо с таким видом, словно заново перечитывал условия нашего брачного контракта.

— Мне недостаёт самой малости, чтобы увериться, что вы в здравом уме, — произнёс он наконец, и в его голосе проступила едва заметная, восхищённая усмешка. — Я-то полагал, что взял в дом расчетливую вдову, которая подновит обивку, обновит занавеси да распугает мышей в библиотеке. А вы притащили в мой тихий Норфолк войну. Тростник кормит половину Парламента. На вест-индском лобби, плантаторах и сахарных баронах Сити держатся министерские кресла. Весь этот флот, все эти вековые капиталы И всему этому воинству графиня вздумала обрушить цену кормовой репой со своего огорода?

Он откинулся на подушки и хрипло рассмеялся, качая головой.

— Боже правый. То-то они вас «полюбят», Катрин.

— Я надеюсь, что к тому моменту, как они поймут, в чём дело, завод должен набрать силу и встать на ноги, — ответила я, ни на секунду не изменившись в лице. — Именно поэтому мне и нужна была земля как можно дальше от Лондона.

— Вы сумасшедшая, Катрин. Я женился на вас от скуки, желая поглядеть, что из этого выйдет, а подписался, выходит, на самое грандиозное предприятие в графстве.

— Я промышленница, Артур. А теперь спите. Тайну вам хранить ещё долго, а для этого надобно поскорее поправиться

Назавтра был день подарков, и к этому дню, как выяснилось, Хавершем-холл готовился загодя и всерьёз. Ещё с осени миссис Бакстон с экономкой набивали кладовую; теперь в холле выстроились ряды корзин и коробок, и Фентон со списком в руках сверял каждую: слугам, по чину и выслуге, отрезы сукна, чай, сахарные головы и монеты в бумажных пакетиках; арендаторам окорока, пироги, эль и табак; вдовам и старикам деревни особо, с прибавкой. Граф самолично прошёлся вдоль строя корзин, ткнул тростью в одну, показавшуюся ему тощей, велел добавить вторую сахарную голову и остался доволен.

Слуг одаривали в холле, по старшинству, и я впервые увидела весь штат разом, от Фентона до конюха, который от волнения уронил шапку, поднял ее, уронил снова и залился свекольным румянцем под общий добродушный смех. Я прибавила к графским коробкам свои, лондонские: Питерсу табакерку, миссис Бакстон отрез на платье и книгу с французскими гравюрами кондитерских изделий, при виде которой кухарка ахнула и прижала ее к груди, как дитя, Фентону перчатки на меху. Старый дворецкий принял их с поклоном, надел тут же, подвигал пальцами и произнес с чувством, что в его годы теплые руки половина службы. Джейн получила свое еще с утра, шаль и сережки, и теперь сияла из-за спин старшей прислуги, как новенькая монета. А после полудня мы отправились по деревне: граф решил, что в этот год, первый год новой графини, коробки арендаторам он развезет сам.

Я смотрела, как он работает, и узнавала его с новой стороны. У каждого дома повторялось одно и то же: хозяин выходил к воротам, кланялся без подобострастия, граф осведомлялся о здоровье, о скотине, о крыше, и по вопросам было ясно, что он помнит все: у кого в том году пала корова, чей сын ушел во флот, у чьей жены была горячка. Ему отвечали обстоятельно, глядя в глаза. Эти люди не любили его той умильной любовью, о которой пишут в назидательных книжках; они его уважали, давно и заслуженно, и моя лондонская копилка сведений о собственном муже пополнилась еще одним немаловажным фактом.

На третьем дворе я уговорила его повернуть домой, остаток коробок взялась развезти сама, и граф, поломавшись для виду, согласился подозрительно легко: похоже, ему хотелось, чтобы деревня посмотрела на новую хозяйку без него.

Со мной поехали Дик и Фентон. Дальняя часть деревни лежала у самого канала, и туда-то мне и было нужно.

Канал я увидела с горбатого каменного мостика и долго стояла, глядя вниз. Когда-то здесь шла жизнь: широкое русло, обложенные камнем берега, бечевник для лошадей, тянувших баржи. Теперь воду затянуло бурым льдом, из-подо льда торчали камыши, целые острова камышей посреди фарватера, и было видно, что летом тут не пройдет и плоскодонка. Шлюз ниже моста стоял с перекошенными воротами, одна створка вмерзла в ил навечно.

— Лет двадцать как захирел, миледи, — степенно пояснил Фентон, проследив мой взгляд. — При покойном старом графе по нему ячмень возили в Линн, и обратно уголь, и лес. А потом тракт замостили, перевозчики сбили цену, и баржи стали невыгодны. Его сиятельству канал был без надобности, своего зерна на продажу мы почти не возим, вот и забросили. Смотрителю шлюза, старому Хоббсу, милорд, впрочем, жалованье по сей день платит. Говорит, не Хоббс виноват, что канал умер.

Сам Хоббс, кряжистый дед с лицом, как печеное яблоко, вышел к нам из сторожки у шлюза, принял свою коробку с достоинством отставного адмирала и на мои расспросы оживился так, что его было не остановить. Он помнил канал живым: и сколько барж проходило за день, и какая осадка была у самой большой, «Доброй Бетси» с четырьмя сотнями мешков ячменя, и где русло держит глубину по сей день, а где затянуло наносами. Затем он повел нас на шлюз, потыкал клюкой в обмерзшие ворота, объясняя, что нижняя пара сгнила вовсе, а верхнюю можно спасти, если перебрать до ледохода, и что камень в стенках добрый, дедовский, простоит еще сто лет. Дик лазал за ним по обледенелым ступеням, заглядывал, мерил шагами, и оба, старый и бывалый, спелись так, что под конец заспорили о плотницких скрепах, начисто позабыв обо мне.

Я не мешала. Стояла на мостике, смотрела на бурый лед, на камышовые острова, и в голове у меня сами собой щелкали костяшки счетов: вот по этой воде, если поднять шлюз и прочистить фарватер, пойдут весной баржи с кирпичом и трубами для моих строек, а осенью, бог даст, со свеклой к заводу. Сухим путем такие грузы озолотят возчиков и разорят меня. Аренда на девяносто девять лет, казавшаяся Финчу красивой юридической фигурой, стояла сейчас передо мной во льду и камышах, и работы тут было года на два.

— Оживет канал, миледи? — спросил под конец Хоббс, и в выцветших его глазах мелькнуло что-то совсем молодое.

— Оживет, мистер Хоббс.

Домой мы вернулись в ранних сумерках, и вечер я провела в кабинете, разбирая почту, которую привез из Норвича посыльный.

Письмо Финча я перечитала дважды. Поиски в Обществе гражданских инженеров принесли плоды: нашелся некий мистер Сэмюэл Радд, тридцати двух лет, механик-самоучка из Ланкашира, ставивший водяные колеса и насосные машины при прядильных мануфактурах, а после размолвки с хозяевами перебравшийся в Лондон. Люди отзывались о нем двояко: голова светлейшая, руки золотые, характер несносный, с заказчиками спорит, чертежи переделывает по-своему. «Осмелюсь заметить, миледи, — суховато прибавлял Финч, — что последнее обстоятельство, ставшее причиной отказа трех почтенных фирм, в Вашем случае может оказаться скорее достоинством». Радд был согласен приехать в Норфолк после двенадцатого. Я улыбнулась и отложила письмо в стопку срочных: насосные машины. Финч, сам того не зная, нашел мне человека ровно под мою бочку на мансарде.

Мэри отчитывалась о празднике в Саутуорке на трех страницах, и сквозь ее ровный почерк так и рвалось наружу удовольствие: столы ломились, окорока удались, Барнс перепел всех и охрип, старик Коллинз сказал тост за хозяйку и прослезился, а пряников не хватило, хотя пекли с запасом, и пришлось спешно посылать за второй порцией. Производство работало исправно, новые женщины в разделочном выровнялись, кровлю над угольным складом перестелили.

Третье письмо было от Шарлотты, и от него теплело в руках. Кузен Кристофер прибыл в Лондон двадцать третьего, оказался человеком прямым и добрым, долги покойного отца перед Крейном выкупил в первый же день, не торгуясь, и сэр Уолтер, по словам Финча, принял деньги с улыбкой висельника. Матушке Шарлотты он снял дом в Кенсингтоне; саму ее звал вести хозяйство и обещал вывозить. «Я знаю, миледи, кому обязана всем этим, — заканчивала она, — и не нахожу слов. Располагайте мною всегда».

Я сидела в тот вечер над письмами, над инженером, пряниками и устроенной судьбой Шарлотты и думала, что мой год, начавшийся в душной комнате в Роксбери-холле, заканчивается, пожалуй, неплохо. Зря думала. Сглазила.

Назавтра, едва пробило полдень, во двор Хавершем-холла вкатилась незнакомая дорожная карета, забрызганная грязью до самых окон, и Фентон, войдя в малую гостиную, доложил тоном, каким объявляют о наводнении:

— Мистер Уолтер Хавершем, милорд.

Граф, читавший у камина, медленно опустил газету.

— Та-ак, — протянул он, и в этом коротком звуке смешались скука и насмешка. — Недели не прошло. Раньше он не баловал меня визитами чаще раза в год... Просите, Фентон. И велите накрыть обед: дурные вести лучше выслушивать сытым.

Кузен Уолтер оказался господином лет пятидесяти пяти, грузным, с породистым хавершемовским подбородком, утонувшим, впрочем, во втором, и с особой багровостью лица, какую наживают портвейном и негодованием. Войдя, он направился к графу с распростертыми объятиями, был остановлен сухим кивком на расстоянии трех шагов, сбился и поздравления свои произнес уже скомкано, кланяясь мне и одновременно ощупывая меня взглядом, как ощупывают купленную за глаза лошадь.

— Кузина... графиня. Счастлив. Мы с миссис Хавершем были, признаться, поражены... то есть осчастливлены... Сюзанна рвалась ехать сама, но ее свалила простуда.

— Надо же, — любезно заметил граф. — Хоть раз ее насморк оказался кстати.

За обедом Уолтер держался: хвалил суп, рассказывал о дорогах, дважды заводил речь о погоде и один раз, издалека и с подходцами, о здоровье кузена, на что граф ответил, что чувствует себя лет на двадцать моложе и нынче по совету жены подумывает заняться верховой ездой. Уолтер поперхнулся кларетом. Затем он попробовал зайти с другого фланга и принялся расспрашивать меня о Лондоне, о свадьбе, о том, правда ли, что на венчании был сам герцог Кларенс, и в каждом втором его вопросе, как шило из мешка, торчало желание выведать, на каких условиях заключен наш брак. Я отвечала любезно, пространно и ровным счетом ничего не сообщая, и по тому, как наливались его щеки, было видно, что упражнение это дается ему тяжело. Но я видела и другое: как он крутит в пальцах вилку, как взгляд его убегает к графу и обратно, и ждала. Прорвало его на жарком.

— Кузен, — начал он, отложив приборы и набрав воздуху. — Не стану ходить кругами, мы родня. До меня дошли сведения... мой поверенный, мистер Поул, наводил справки, и в регистрах... Словом, мне ведомо про арендный договор. Девяносто девять лет, кузен! Все угодья вдоль канала, четыре фермы, мельничный участок, на девяносто девять лет, с правом выкупа! Это же... это земли майората! Достояние рода! Наш дед...

— Наш дед, — перебил граф, неторопливо разрезая мясо, — проиграл в карты дом в Бате и две тысячи акров в Саффолке, так что его тень оставь в покое, ей не до того... Дальше.

— Но как ты мог! — Уолтер побагровел гуще и повернулся ко мне всем корпусом, уже не считая нужным притворяться. — Миледи, я не имею чести знать ваших намерений, но позвольте напомнить: эти земли четыреста лет принадлежат Хавершемам! Им владели до вас и будут владеть после! Майорат для того и установлен предками, чтобы никакие... никакие посторонние лица...

— Майорат цел, мистер Хавершем, — сказала я.

Он осекся, моргнул и вперился в меня.

— То есть как...

— Совершенно цел. Ни один акр не продан и не заложен, титул и земли перейдут наследнику в полном составе. Закон запрещает владельцу майората отчуждать землю, и мы не отчуждали. Закон не запрещает сдавать ее внаем, и мы сдали. Договор составлен в Лондоне, заверен по всей форме и зарегистрирован, ваш мистер Поул, полагаю, изучил его внимательно. Если он добросовестный стряпчий, он объяснил вам и остальное: рента уплачивается исправно, а все улучшения, расчистка русла, новые шлюзы, дороги, постройки, по истечении срока отойдут владельцу земли безвозмездно. Через девяносто девять лет ваши правнуки получат вместо заиленной канавы и пустошей действующий канал и обустроенные угодья, не вложив ни шиллинга.

В столовой стало тихо. Уолтер открывал и закрывал рот; граф смотрел на него поверх бокала с наслаждением театрала, попавшего на лучшую премьеру сезона.

— Это... это казуистика, — выдавил наконец кузен. — Девяносто девять лет! Да за такой срок... И право выкупа! А если ограничения майората снимут, вы заберете землю вовсе! Я найду законников, я дойду до суда Королевской скамьи...

— Сделай милость, — благодушно отозвался граф, отставляя бокал. — Суд Королевской скамьи, Уолт, это прекрасное место. Тяжбы там живут дольше людей. Ты вложишь в нее тысячи две-три, твой Поул выстроит себе новый дом, а лет через двадцать твой сын получит решение, что договор законен, поскольку он законен, я подписывал его в здравом уме, при свидетелях, и мистер Финч, смею тебя уверить, дырявых бумаг не составляет... Но я вот чего не пойму, кузен. — Голос его вдруг утратил все благодушие разом, и в столовой словно похолодало. — Ты сидишь за моим столом, ешь мое жаркое и при этом считаешь мои земли своими. На каком, позволь спросить, основании? Я, благодарение богу и моей жене, жив. И помирать, огорчу тебя, в ближайшее время не собираюсь.

— Я... никто не говорит... разумеется, мы все молимся о твоем здравии...

— Молитесь усерднее. — Граф поднялся, давая понять, что обед окончен. — И вот еще что, Уолт. Запомни сам и передай Сюзанне, чтобы не трудилась пересказывать по гостиным: всем, что я делаю со своим имуществом при своей жизни, я распоряжаюсь сам. Так было, и так будет впредь. Наследник у меня появится, не появится, моя забота, не твоя. Доживи сперва.

Последние два слова он уронил негромко, почти ласково, и от этой ласковости кузена Уолтера передернуло.

Уезжал он через час, не оставшись ночевать, сухо откланявшись и спрятав глаза. Уже у кареты, натягивая перчатки, он обернулся ко мне, и в его взгляде, поверх обиды и бессилия, я прочла кое-что похуже: решимость человека недалекого, но упрямого.

— Миледи, — процедил он, — вы весьма умны, не спорю. Но Лондон велик и в нем найдутся люди, которым будет крайне любопытно узнать, как именно устроены дела новой графини Хавершем. Честь имею.

Дверца хлопнула, карета загремела по мерзлому гравию, и я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за дубами.

Вечером мы с графом сидели у камина в библиотеке. Он молчал долго, глядя в огонь, потом проговорил, не поворачивая головы:

— Сорок лет, Катрин. Сорок лет этот человек ждет моей смерти, и я бы соврал, сказав, что не понимаю его. Его отец, мой дядюшка, вбил Уолту в голову еще мальчишкой: учись носить титул, рано или поздно он твой. Чарльз был глуп с рождения, я женился поздно, все сходилось. А потом я взял и зажился. — Он усмехнулся без всякого веселья и пошевелил кочергой угли. — Уолт небогат, но и не беден: имение в Эссексе, жена с приданым, сыновья пристроены. Ему не деньги мои нужны, ему нужно стать графом Хавершемом, он этим словом дышит с десяти лет. И тут являетесь вы и на девяносто девять лет вперед расписываете земли, которые он в мечтах объезжает каждое воскресенье.

— Вы его жалеете, Артур?

— Я его знаю, Катрин. Это гораздо утомительнее, — граф отставил кочергу и повернулся ко мне. — Уолт — глупец, но глупец уязвлённый, а это самая опасная порода. Сам по себе он неспособен ни на один самостоятельный шаг, но станет превосходным орудием в чужих руках. Не пройдёт и месяца, как его с Сюзанной начнут зазывать на обеды в дома, куда прежде их не пустили бы дальше вестибюля.

— Да... желающих будет много, — задумчиво протянула я, сразу подумав о графине Уэстморленд.

— Но вам не о чем беспокоиться, графиня. В моём возрасте уязвимостей остаётся слишком мало, так что запугать меня — задача не из лёгких... — Граф усмехнулся углом рта и потянулся к кочерге. — Лучше скажите: когда приезжает этот ваш строптивый строитель? Хочу присутствовать, когда вы будете объяснять ему про бочку под крышей. Такие лица, как у Грили в то утро, продлевают мне жизнь вернее всяких отваров.

Я рассмеялась и пообещала ему место в первом ряду.

Глава 9

Ломать стены в восточном крыле, не зная, заработает ли сама затея, было бы чистым безумием. Прежде чем пилить перекрытия под трубы и городить бак на мансарде, требовалось убедиться, сумеют ли здешние мастера, со здешним железом и здешними руками, построить работающий титан. Поэтому первый, пробный, я решила ставить не в будущей ванной, а внизу, в прачечной, где каменный пол не боялся ни воды, ни огня, а вмурованный медный котёл для кипячения белья стоял там испокон веку, и сама мысль о греющейся воде никого не пугала.

Мастеров мне порекомендовал Фентон. Кузнеца Джема Тримбла, кряжистого, со сросшимися бровями, знала вся округа: ковал он на совесть, от петель до плугов. Медника же пришлось выписывать из Норвича; звали его мистер Пай, был он сух, желчен, носил очки на верёвочке и о деревенских кузнецах отзывался с тем же выражением, с каким леди Уилкс отзывалась о провинциальных модистках.

В первое же утро я собрала обоих в прачечной, повесила на стену гладкую доску и взялась за мел.

— Смотрите сюда. Цилиндр из листового железа, на заклепках. Высотой четыре фута, в поперечнике два. Стоит на кирпичном основании, внутри основания топка. А теперь главное. — Я провела мелом линию снизу вверх, через весь цилиндр. — Через бак, насквозь, от топки до крышки, идет труба. Дым из топки уходит не вбок, а вверх, через эту трубу, сквозь толщу воды, и дальше в дымоход. Вода греется и от днища, и от трубы, со всех сторон разом. Внизу сбоку кран. Сверху крышка, через нее заливаем воду.

Тримбл смотрел на доску, наморщив лоб так, что брови сошлись в одну линию. Пай поправил очки и осторожно заговорил:

— Осмелюсь спросить, миледи. К чему такие сложности? Котёл на огне греет воду со времён потопа. Зачем пропускать дым через воду... то есть через трубу в воде?

— Затем, мистер Пай, что у котла огонь греет одно днище, а здесь днище и всю трубу. Воды сорок ведер, а закипит она вдвое быстрее и на вдвое меньшем угле. И главное: из котла воду черпают, обжигаясь, а тут повернул кран, и она течет сама.

— Сама, — повторил Тримбл с глубоким сомнением и поскреб в затылке. — А ежели, прошу прощения, эта самая труба возьмет да прогорит? Железо в огне долго не живет.

— Не прогорит, пока её охватывает вода. Вода не даст железу раскалиться. Потому главное правило: воды в баке всегда должно стоять выше верха топки и жаровой трубы. Всегда. Оголится труба — прогорит за неделю.

Спорили мы три дня. Пай требовал делать весь бак из меди и заломил такую цену, что я предложила ему заодно позолотить кран; сошлись на железном корпусе с медной жаровой трубой, медь огня не боится и паяется. Кран я велела ставить бронзовый, пивоваренный, такие точились в Норвиче для солодовенных чанов десятками.

Следующую неделю прачечная превратилась в мастерскую, а я, к тихому ужасу миссис Бакстон, проводила в ней по полдня. Тримбл гнул листы на оправке у себя в кузне и привозил их на телеге, как огромные железные лепестки; в прачечной их стягивали струбцинами, размечали и клепали, и стук пошел по дому такой, что граф прислал Питерса узнать, не куют ли у нас, часом, осадную бомбарду.

Я проверяла каждый шов, заставила Тримбла перебить дюжину заклепок, поставленных вкось, и кузнец, поначалу глухо ворчавший себе в бороду, что женщина в кузнечном деле что лиса в курятнике, к концу недели уже сам подзывал меня смотреть и спрашивал, ладно ли. Пай паял свою трубу в углу, на жаровне, презрительно отворачиваясь от железного грохота, и его аккуратные медные швы блестели, как ювелирная работа. Крышку с заливной горловиной собрали последней, и спустя неделю посреди прачечной на свежесложенном кирпичном основании воздвиглось сооружение.

Испытание назначили на утро. Одного я не боялась вовсе и накануне растолковала это мастерам, чтобы не боялись и они: взорваться мой титан не мог. Верх у бака оставался открытым, под крышкой с горловиной, пару было куда уходить, и давления в нем не копилось. Закрытый котёл под паром в неумелых руках — бомба, об этом я помнила твёрдо и к паровым затеям зареклась подступаться без настоящего инженера. А открытый бак, худшее, что он умеет, это протечь что он и проделал, с обидным усердием.

Наполнили бак, сорок два ведра, считал Норт, развели огонь, и первые полчаса всё шло до того хорошо, что я начала верить в легкую победу. Дым исправно гудел в жаровой трубе, бок теплел. Тримбл расхаживал вокруг победителем, Пай снисходительно кивал, Джейн держала наготове таз.

А потом из-под низа, там, где жаровая труба соединялась с днищем, выползла первая темная капля. За ней вторая. Через четверть часа на стыке уже посверкивала тонкая струйка; она стекала в топку, шипела на углях, плевалась паром, и чем горячее делалась вода, тем шире расходился проклятый шов. К полудню топка залилась, огонь заглох, и мой первый английский титан стоял посреди прачечной, окутанный паром и позором, как проигравший сражение линейный корабль.

Тримбл побагровел и предложил расклепать всё ко всем чертям и склепать заново, вдвое чаще. Пай снял очки, протер их, надел и объявил, что медь тут ни при чем, а виновато железо, дикарский материал. Я молчала, глядя на струйку и усиленно искала, где слабое место. И судя по всему оно было в одном-единственном месте, в стыке двух разных металлов: железо и медь, расширяясь от жара каждый по-своему, расшатывали шов, как два упрямца, тянущих дверь в разные стороны.

— Видал я такое, миледи, — подал вдруг голос Дик, всё утро молча подпиравший косяк. — На «Решительном» опреснительный куб точно так же слезился по стыку. Котельный старшина лечил его по корабельному: отбортовка пошире, под неё пенька, варенная в сурике, и поверх обжать.

Пай вскинулся было, что он медник, а не конопатчик, но я уже разворачивала доску. К вечеру мы втроем, Пай, Тримбл и я, начертили стык заново: широкий медный фланец, отбортованный по краю, просмоленная пенька в два жгута, поверх прижимное железное кольцо на болтах, чтобы шов можно было подтягивать, не разбирая бака. Дик стоял за плечом и одобрительно хмыкал. Переделка требовала еще недели, и я велела начинать завтра же, а сама третьего января с Диком и управляющим графа, мистером Эшби, отправилась объезжать канал.

Эшби служил Хавершемам четверть века, был немногословен, основателен и поначалу поглядывал на меня с вежливой выжидательностью человека, которому велено слушаться, но не объяснено зачем. Растаял он на втором часу, когда обнаружил, что новая графиня разбирается в обмерах и переносит холод без единой жалобы.

А мерить зимой, как выяснилось, было сплошное удовольствие. Лёд держал, и там, где летом пришлось бы возиться с лодкой, мы шли прямо по руслу: Норт топором прорубал лунки, Дик опускал в них размеченный шест, а я записывала замеры в тетрадь закоченевшими пальцами. День стоял редкостный, тихий и слепяще-белый; камыши торчали из-подо льда седыми от инея щётками, на снегу вдоль берега тянулись аккуратные строчки лисьих следов, и единственными звуками на мили вокруг были хруст наста под сапогами да гулкие, протяжные стоны льда, от которых Джейн, увязавшаяся с нами, всякий раз приседала и хваталась за рукав Норта.

Картина с замерами складывалась пёстрая. Местами канал держал добрых шесть футов глубины, старое каменное ложе не пускало ил; местами шест уходил в наносы по середину, и Дик, вытянув его, красноречиво показывал мне налипшую бурую жижу. Восемь с лишним миль от мельничного плёса до выхода в Узу, три шлюза: верхний, Хоббсов, средний у Стоук-милла и нижний, ближе к Денверу, где наш канал вливался в большую воду, по которой ходили баржи на Линн.

Средний шлюз оказался крепче, чем я смела надеяться: ворота менять, но камень цел, и даже подъемный механизм, расхоженный Диком с помощью лома и пары крепких слов, со скрежетом, но провернулся. Мельник со Стоук-милла, дородный мистер Гудвин, вышел к нам на плотину и, узнав, о чём речь, разволновался до красноты: возить зерно сушей в обход ему обходилось втрое против старой воды, и он тут же поклялся первым пустить по расчищенному каналу свою баржу и молоть для будущего завода всё, что миледи прикажет.

У нижнего шлюза собралась целая делегация: соседняя деревенька жила водой, и лодочники, прослышав, что новая графиня затевает расчистку, явились к шлюзу в полном составе, человек восемь степенных, в просаленных куртках и тёмных шерстяных шапках. Говорили дельно: где наносы, где ключи бьют и не дают льду встать, почём нынче берут за милю землечерпатели в Линне, у которых конные черпаки и плашкоуты ещё с осушения болот. Эшби записывал, прикидывал и к концу разговора вполголоса сообщил мне, что управимся, пожалуй, тысячи в три, если сговориться с линнским подрядчиком до Пасхи, пока у того нет работы. Я записала четыре: смета, не пережившая стройку, мне ещё не встречалась ни в одном из моих веков.

Разговор уже сворачивался, лодочники потянулись по домам, когда самый старый из них, дед Кобб, сухонький, с лицом из одних морщин, задержался у кареты и, разговорился о былых временах. Он помнил канал ещё мальчишкой, помнил «Добрую Бетси» и её шкипера, помнил, как при старом графе шлюзы смазывали дважды в год.

— А последние-то годы, как канал захирел, по нему уже не возили ничего, — поддакнула я, чтобы поддержать разговор.

— Днём не возили, миледи, — согласился дед и пожевал губами. — Днём что ж возить, коли шлюзы не подняты... А вот ночами, бывало, ходили. При молодом лорде ещё, упокой Господь его душу. Лодки лёгкие, плоскодонки, и без единого фонаря. От моря вверх и обратно к морю. Нам, известно, не было дела спрашивать, чьи да с чем: у кого спина дороже любопытства, тот в наших местах живет долго.

Я почувствовала, как внутри у меня всё сжалось от нехорошего предчувствия, и постаралась, чтобы голос прозвучал лениво, со скучающим светским любопытством:

— Контрабандисты, надо полагать? Говорят, на здешних берегах это давний промысел.

— Всякое говорят, — уклончиво отозвался Кобб, глядя мимо меня на лёд. — Джин голландский, кружево, чай... берег у нас удобный, а таможенных на сто миль полтора инвалида. Только те лодки, миледи, простите старика, на джин не походили. Джиновые ребята шумные, весёлые, их за милю слыхать. А эти шли, как по покойнику. И всегда в одни и те же ночи, безлунные... А опосля, как молодого лорда не стало, в одночасье и кончилось. Как отрезало. С тех пор по ночам на канале одни выдры.

— Занятные у вас тут предания, — улыбнулась я и перевела разговор на выдр.

Обратно ехали в синих сумерках, и всю дорогу, под скрип колес, у меня в голове крутилось одно и то же. Тихие лодки без фонарей, ходившие при Чарльзе и умершие вместе с Чарльзом. Пропавшие корабли с грузом, за которые страховщики поначалу отказались платить. Долгая тяжба, о которой обмолвился Финч. И ленивая фраза Форда в карете у Буши-хауса: Хавершем не так прост, многие слишком поздно это понимают. Что именно возили мимо спящих шлюзов? Знал ли об этом Артур? Я взвешивала, прикидывала, и подъезжая к поместью, решила, что графу пока ни слова. Бередить старую рану ради смутной обмолвки столетнего лодочника я не стану. Во всяком случае, не сейчас.

К тому моменту, как карета проехала ворота Хавершем-холла, уже окончательно стемнело, и в окнах дома один за другим загорались огни. Поднявшись к себе, я с огромным наслаждением избавилась от подбитых мехом сапог и тяжёлой накидки. С помощью Джейн переоделась к ужину и когда я спустилась в малую столовую, граф уже ждал меня. За эту недели от его недомогания не осталось и следа; он расслабленно сидел в кресле, и не спеша листал лондонские газеты.

— Итак, графиня, — он опустил листы на колени и окинул меня проницательным взглядом. — Эшби только что докладывал мне о вашей поездке, и, признаться, я впервые видел своего управляющего в таком смятении. Вы не просто измерили мою заиленную канаву, вы заставили этого сухаря поверить, будто по ней пойдут королевские фрегаты. Каков ваш приговор?

— Фрегаты, пожалуй, не пройдут, — ответила я, присаживаясь напротив и расправляя юбку. — Но большая грузовая баржа вполне протиснется, а мельник Гудвин со Стоук-милла обещал пустить свою первым. Так что к началу лета я планирую открыть навигацию.

— К началу лета? Смело, Катрин. Напомнить вам, что на дворе январь, а линнские подрядчики не славятся расторопностью? Впрочем, если вы умудрились растопить даже ледяную деловитость Эшби, я признаю, что мои земли попали в надёжные руки. Однако давайте отдадим должное фазану, пока он окончательно не остыл.

Мы пересели за стол. Фазан, поданный с густым соусом из красной смородины, оказался превосходным, а горячий картофельный пирог с пореем быстро заставил забыть о сырости норфолкских шлюзов. Лишь утолив первый голод и пригубив бордо, Хавершем продолжил:

— Гудвин — этот старый лис прекрасно помнит, сколько золота вытягивает из его кошелька сухопутный тракт в обход болот. С его стороны это не почтение к вашему титулу, Катрин, а норфолкский расчёт. А нижний шлюз? Лодочники у Денвера ещё не разучились держать в руках шесты?

— Явились в полном составе, — я улыбнулась, вспомнив их помятые шерстяные колпаки. — Пообещали показать инженеру, где бьют донные ключи и как лучше обойти наносы. Так что весной, как только мы закончим с восточным крылом, займёмся фарватером. К осени канал заработает в полную силу.

Хавершем удовлетворенно кивнул. О делах мы больше не говорили; в своей манере он развлекал меня историями о соседских тяжбах, и к одиннадцати часам, вполне довольные друг другом, мы разошлись по своим покоям.

На следующее утро, едва покончив с завтраком, я прошла в кабинет. Почта, скопившаяся за праздники, ждала меня на столе огромной стопкой, и за разбором писем под чашку горячего кофе я провела больше часа.

Леди Уилкс писала на десяти страницах, и из этих десяти страниц восемь занимал отчёт о лондонском сезоне, который без меня, по её уверению, «решительно осиротел». Зато девятая страница стоила всей почты разом. «Угадайте, дорогая, кого я застала в четверг на чаепитии у графини Уэстморленд, — летел её размашистый почерк. — Провинциального кузена Вашего супруга с супругою. Сия дама в платье цвета яичного желтка рассказывала всем желающим о четырехсотлетней славе рода Хавершемов, а графиня слушала её с участием, какого не выказывала и герцогиням».

Я отнесла письмо графу. Тот прочёл, хмыкнул и вернул мне со словами, что ошибся единственно в сроках: он отводил Уолту месяц, а тот управился за две недели, и это следует уважать.

Мэри отчитывалась коротко: производство шло ровно, мальтийская партия благополучно ушла с конвоем, Хейс получил новый холст от Эдварда и сменил гнев на милость, а аптекарь сделал её матушке предложение, и теперь она печёт пироги к помолвке.

Финч извещал, что мистер Радд выедет из Лондона дилижансом до Норвича и будет у нас числу к пятнадцатому; в постскриптуме поверенный прибавлял, что взял на себя смелость заказать у мастерской Брама два комплекта чаш с медными клапанами и сифонами, по чертежу, который я ему отправила.

Последний конверт я узнала по почерку раньше, чем перевернула его печатью кверху.

Гренвиль писал из Берлина, и письмо его было безупречно светское, что хоть зачитывай вслух за завтраком в любом обществе. Он поздравлял графа и графиню Хавершем с наступившим новым годом. Сообщал, что прусская зима оказалась куда менее гостеприимной, чем ожидалось, дороги до Одера занесены снегом, а сам он задержится в Берлине лишь на неделю, чтобы дождаться разрешения продолжить путь в Санкт-Петербург. Просил засвидетельствовать глубочайшее почтение лорду Хавершему. И лишь в самом конце, между дежурными учтивостями, стояла фраза, которую я перечитала трижды: «Здешние ночи, графиня, бесконечно холодны, и ни один приём у прусского короля не способен вернуть тёплый свет, что я оставил в Лондоне».

Я сложила листок по старым сгибам и долго сидела, глядя в окно на заиндевелый парк. Внутренне я всё ещё была там, в заснеженном Берлине, или в холодном дорожном дормезе, летящем к Санкт-Петербургу...

Однако Хавершем-холл требовал моего присутствия. Заперев письмо в ящик стола, я отправилась вниз. Первую половину утра заняли обязанности хозяйки дома: вместе с экономкой мы обходили кладовые, проверяя запасы свечей и мыла. После, я наскоро пообедала у себя в малой гостиной — днём мы с графом всегда ели порознь, у каждого хватало своих забот, — и до самых сумерек засела за стол, строча ответы на письма.

Час перед ужином принадлежал Джейн: ещё в Лондоне я начала учить её грамоте, и теперь мы продолжали при свече в моей малой гостиной. Читала она уже сносно, по складам одолевая молитвенник и обмирая от гордости, а вот перо её слушалось плохо, и, выводя кривые буквы, она смешно высовывала кончик языка от усердия. Зато счёт давался ей налету, и я уже прикидывала, что года через два из неё выйдет помощница экономки почище иной дочери зажиточного фермера.

Затем тетради убирались, и Джейн принималась за свои прямые обязанности — помогала мне сменить дневной наряд на вечернее платье. Затянув шнуровку у меня на спине и расправив складки, она отпускалась вниз, на кухню, ужинать и пересказывать слугам дневные чудеса со стройкой.

Мой же путь лежал в малую столовую. Под мерный стук приборов и молчаливое присутствие Фентона, следившего за переменой блюд, мы с графом проводили положенный час в степенной беседе: о погоде, видах на урожай и столичных новостях. Это была неизменная дань приличиям, но едва эта церемония завершалась, мы перебирались в библиотеку. Там, у камина, меня ждали карты и хозяин дома, игравший в пикет азартно, желчно и, к моему тайному удовольствию, не уступая мне ни единого пенса. За картами он разговаривался, и я узнавала о его предках больше, чем могла бы выудить из всех подписей к унылым парадным портретам в длинной галерее Хавершем-холла.

В один из таких вечеров, сдавая, он каким-то образом перешёл от ремонта оранжереи к покойной второй графине, и я застыла со своими картами, боясь спугнуть.

— Элинор была хороша собой до неприличия, — говорил он, разглядывая свой расклад. — В церкви на неё оборачивались во время проповеди, и викарий сбивался... Я в свои пятьдесят имел глупость решить, будто безупречная стать, как хорошая порода у лошади, что-нибудь да значит. Не значит ничего. Под этим прелестным лбом царило редкое, абсолютное безмыслие, в котором эхом отзывалось любое чужое слово. На исходе четвёртого года нашего брака она обнаружила, что провинциальная жизнь её утомляет. Это утомление любезно согласился развеять помощник конюха. Однако, ей нельзя отказать во вкусе: малый был хоть и безнадёжно пустоголов, но сложён как Аполлон. Я отослал её к матери в Девон, и она, по-моему, толком не поняла за что. Умерла она через два года от чахотки.

Я молча перебирала свои карты, складывая масть к масти, пока в голове выстраивался куда более важный расчёт. Чарльз родился в семьдесят четвёртом — эту дату я запомнила ещё с того дня, когда Фентон водил меня по галерее и называл годы под каждым портретом. Стало быть, к тому времени, когда вторая графиня позабыла о приличиях, мальчик уже не первый год бегал по анфиладам Хавершем-холла.

— А Чарльз? — спросила я негромко.

Граф взял прикуп, посмотрел в карты и не сразу ответил.

— Чарльз пошел в неё лицом и в неё же изнанкой, только пустота в нём была злая, с гонором. Я покупал ему чины, но плац он не выносил; покупал ему долю в торговом предприятии, и дело прогорало; наконец купил ему два корабля и сказал: вот море, вот фрахт, утони или научись.

Старик бросил на сукно валета и продолжил без всякого выражения, отчего слушать стало только тяжелее:

— Корабли пропали с грузом и людьми, в спокойную осень, при сносной погоде. Ллойдсовские андеррайтеры упёрлись насмерть: манифесты подложные, в портовых книгах заявлен один груз, на борт погружен другой, а где суда провели последние три недели до исчезновения, не знает ни одна живая душа. Мне прямо заявили, что это умышленный поджог ради страховой премии. Я судился четыре года и знаете, что я вам скажу?

Он поднял на меня глаза, и в них не было скорби, только выгоревшая дотла усталость.

— Половину этой тяжбы я бился уже не за деньги. Я хотел понять, на что пошёл мой сын, но так и не понял.

В камине стрельнуло полено. Я смотрела на свои карты, не видя мастей, и слова старого Кобба про тихие лодки в безлунные ночи жгли мне язык. Одно слово, и у графа была бы ниточка, которой ему не хватило за четыре года тяжбы. И одно же слово, я чувствовала это ясно, могло разворошить такое, к чему ни он, ни я пока не были готовы: канал, по которому я собиралась возить кирпич и свёклу, чьи-то спины, что дороже любопытства, и люди в Лондоне, которым уже сейчас слишком интересны дела графини Хавершем.

— Ваш ход, графиня, — напомнил граф.

— Терц от дамы, — ответила я и положила карты. Про лодки я не сказала ничего. Пока.

Мы доиграли партию в молчании, но мысли мои были далеко от Сити-кузенов и карточных мастей. Уходя к себе, я долго слушала, как за окнами шумит норфолкский ветер, гадая, во что ввязалась, подписав договор на аренду мёртвого канала.

Утро, впрочем, быстро вернуло меня к земным заботам. Едва я завершила утренний туалет и спустилась к завтраку, как снизу донёсся знакомый гул и глухой стук железной кочерги. Тримбл и Пай явились в прачечную с первыми лучами солнца. За пару часов они закончили сборку, затянули болты фланца и теперь готовились к реваншу.

Когда я вошла, там пахло гарью, мокрой пенькой и суриком. Тримбл косился на злополучный нижний стык так, словно тот нанёс ему личное оскорбление. Мистер Пай нервно протирал очки, а Дик, прислонившись к дверному косяку, спокойно жевал щепку, но взгляд его цепко следил за швом. Бак заправили выше жаровой трубы, дрова в топке уже занялись, и вся прачечная замерла в ожидании: проступит ли проклятая бурая влага на этот раз?

Прошло двадцать минут, затем полчаса. Металл прогрелся, по трубе пошла ощутимая дрожь, но перебранный стык держал намертво. Пенька, варенная в сурике, набрякла под медным фланцем, а прижимное кольцо обжало шов без единой щели. Наконец титан сыто загудел и это было лучшее пение, какое мне доводилось слышать за последнее время.

Через полтора часа Тримбл, не доверяя никому, сам повернул бронзовый кран, и в подставленный таз ударила струя кипятка, окутав кузнеца клубом пара. Прачечная ахнула в десять голосов. Старшая прачка, тётка Мод, женщина суровая и в чудеса не верящая, подошла, сунула в лохань красную руку, отдёрнула, подула на пальцы и произнесла с чувством, что тридцать лет черпала кипяток ковшом и таскала его по прачечной, стало быть, тридцать лет понапрасну ломала спину. Уголь сосчитали тут же: на сорок вёдер ушло вдвое меньше, чем брал старый котёл, и Фентон, явившийся с расходной книгой, занес цифру с таким благоговением, словно вписывал её в семейную Библию.

Прислуга ходила смотреть на чудо весь день, как на ярмарочного слона; миссис Бакстон попросила такой же на кухню, Пай с Тримблом, вчерашние спорщики, стояли рядом и сияли, как два новеньких пенса, и уже на моих глазах принялись вполголоса делить будущий заказ. А явившийся к полудню граф долго стучал тростью по гудящему железному боку, слушал, требовал открывать и закрывать кран, заглянул в топку, в горловину, снова в топку и наконец изрек приговор:

— Грили объявит, что такое количество горячей воды размягчает плоть, открывает поры для миазмов и непременно загонит меня в могилу. Непременно пригласим его на чай, пусть обомлеет... Ну, графиня. Когда мы начинаем крушить стены Хавершем-холла?

— Пятнадцатого приедет Радд. Вот с ним и начнем.

Глава 10

Мистер Сэмюэл Радд явился в Хавершем-холл пятнадцатого января, в оттепель, забрызганный дорожной грязью, и не успел стряхнуть снег с воротника, как уже нашёл в моих чертежах три ошибки.

— Бак на мансарде поставите, миледи, это верно, — заявил он, тыча обкусанным ногтем в мой рисунок и не трудясь поздороваться. — А вот сюда, — ноготь проехал по линии трубы, — воду чем гнать будете? Непрерывным давлением? Хотите, чтобы насос стучал у графа над ухом круглые сутки?

Он фыркнул так, что задрожало пламя свечи.

— Воду не тянут постоянно, миледи. Её поднимают один раз. Мы поставим подкачной насос внизу, у колодца. Раз в день слуги поднимут запас наверх, в резервуар под кровлей, а дальше пусть своё дело делает тяжесть. Она надёжнее и тише любой машины. Вниз, к вашей ванне и клозету, вода пойдёт самотёком под собственным весом.

— А если бак опустеет в самый неподходящий момент? — спросила я, испытывая его.

Радд поднял на меня глаза, и на его угрюмом лице впервые проступило подобие усмешки:

— Тогда слуги вспомнят, миледи, что воду в этом мире добывают не трубы, а люди. Пусть идут к рычагу и качают снова. Но про мороз вы верно набросали, редкая дама об этом помнит. Трубы от колодца пустим в короб и заглубим в землю фута на четыре, ниже промерзания. А в самом доме трубу поведём прямо за дымоходом, там вечное тепло. На ночь остаток из верхнего колена станем спускать через особый вентиль.

Это был некрасивый, дерзкий, вечно недовольный человек лет тридцати с небольшим, с руками в застарелых ожогах и въевшейся в кожу грязью, но он понимал в железе и воде больше, чем все, кого я здесь встречала. Я показала ему пробный титан в прачечной; он обошёл его кругом, постучал, открыл кран, хмыкнул и признал, что корабельная конопатка на стыке — решение грубое, но надёжное.

Графу же Радд понравился с первого спора. Уже к вечеру они сцепились из-за того, выдержат ли старые балки вес полного бака, перешли на крик, потребовали лестницу, полезли вдвоём на мансарду смотреть стропила.

Через три дня стройка в восточном крыле была размечена, Радд с артелью местных плотников и каменщиков взялся за дело, и я поняла, что без меня тут прекрасно обойдутся, а вот без меня в Саутуорке, пожалуй, нет. Дела на производстве копились с самого Рождества, Финч слал письма с пометкой «требует личного присутствия», и я решила ехать в Лондон.

Граф проводил меня до кареты, опираясь на трость, и был ворчлив сверх обыкновения.

— Поезжайте, леди Хавершем, поезжайте, — сухо обронил он, когда Дик закрепил последний сундук. — Стены этого дома простояли триста лет, и, смею надеяться, выдержат еще неделю натиска вашего мистера Радда, если он, конечно, не пустит все поместье на дно... Только вот что, графиня. — Он придержал дверцу кареты и поглядел на меня снизу вверх, прищурив свои тяжелые веки. — В прошлый раз вы покинули Лондон моей женой. Извольте вернуться в него в том же статусе и без двусмысленных столичных приключений. Я в своем возрасте слишком дорожу покоем, чтобы тратить время на бракоразводные процессы или привыкание к новой супруге.

— Можете быть спокойны, Артур. И постарайтесь не пренебрегать ячменным отваром.

— Невыносимая женщина, — с явным удовлетворением заключил он и собственноручно захлопнул дверцу.

Дорога заняла два дня, и на исходе второго, когда карета втянулась в лондонские предместья, я поймала себя на чувстве, которого никак не ждала. Чуть больше полгода назад я рвалась в этот город, как в спасение. Теперь же, глядя в окно на знакомую картину, на дымную пелену над крышами, на запруженные улицы, где кареты, тяжелые телеги и пешеходы сплелись в один ревущий клубок, на грязный снег вдоль канав, я ощутила не радость, а усталость. Лондон давил. Воздух его, после морозной норфолкской чистоты, оседал на языке угольной горечью, и шум, к которому я когда-то привыкла, теперь утомлял с непривычки. Я скучала, поняла я с изумлением. Скучала по тишине, по гудящему титану в прачечной, по ворчливому старику с его пикетом.

Подъезжая к дому на Кинг-стрит, я разглядывала знакомый фасад. Особняк всё еще оставался за мной: согласно договору, Адмиралтейство исправно покрывало аренду до конца мая, а после я всерьёз подумывала выкупить его у леди Уилкс — к моему удовольствию, она была совершенно не против расстаться с этой собственностью. Из окна кареты я успела заметить, как на втором этаже шевельнулась плотная штора. Это означало лишь одно: стоит мне ступить на мостовую, как парадная дверь отворится и на крыльцо выйдет миссис Грант, которая по-прежнему правила моим лондонским хозяйством железной рукой.

И действительно, едва Дик осадил лошадей, створка приоткрылась. На пороге возникла экономка — строгая, подтянутая, в неизменном тёмном платье и со связкой ключей у пояса.

— С возвращением, миледи, — произнесла она, сдержанно приседая в безупречном книксене. Её оценивающий взгляд мгновенно скользнул по моему дорожному платью, меху накидки и застыл на лице. Одобрительный кивок означал высшую степень похвалы. — Норфолкский воздух, пошёл вашему сиятельству на пользу.

— Благодарю, миссис Грант. Как вы здесь без меня?

— Благополучно, миледи. В доме всё в должном порядке. Сегодня утренней почтой доставили письмо от миссис Морган; я сочла излишним пересылать его в Хавершем-холл, зная, что вы прибываете сегодня. Мисс Мэри и доктор Моррис уехали в Саутуорк с раннего утра. Уезжая, мисс Мэри просила известить её, едва ваша карета покажется на улице. Мне отправить Томаса на производство?

— Да, миссис Грант. Но прежде пусть Томас поднимется в кабинет, я дам ему записку для леди Уилкс. И прикажите подать чай.

— Будет исполнено, миледи.

Проводив взглядом оживленную Джейн, которой явно не терпелось спуститься в людскую и поделиться с кухаркой новостями о норфолкских чудесах, я коротко кивнула экономке и поднялась в кабинет.

Там уже горел камин. Я с наслаждением сбросила на кушетку тяжелую накидку, оставшись в одном дорожном платье, села за секретер и набросала леди Уилкс три строки о своём благополучном прибытии в Лондон. Едва сургуч на конверте успел застыть, в дверь негромко постучал Томас. Забрав записку, малый исчез, на ходу застёгивая пуговицы ливрейного пальто.

Минутой позже миссис Грант внесла серебряный поднос. Фарфор тихо звякнул, когда она опустила его на низкий столик у камина. На подносе исходил паром высокий чайник, а рядом на тарелке лежали тонкие сэндвичи с холодной говядиной.

Я устроилась в кресле ближе к огню, сделала первый глоток и потянулась к стопке писем. На самом верху лежал плотный конверт от миссис Морган. Я сломала печать и приготовилась. Письма матушки обладали особым свойством: даже выражая радость, она находила случай для порицания, в обиде же своей неизменно превосходила саму себя.

«Дорогая моя Катрин, — писала она убористым почерком на двух с половиной страницах, — не знаю, застанут ли тебя эти строки в твоем великолепном Норфолке, ибо ныне ты заняла столь высокое положение в свете, что скромной матери едва ли прилично искать твоего внимания без предварительного извещения. Я, разумеется, ни единым словом не позволю себе упрекнуть тебя в том, что ты сочла возможным вступить в брак, не уведомив ни родную мать, ни единственную сестру, — да и к чему нам, далеким от столичного блеска, нарушать покой твоих знатных гостей. Я лишь молю Господа, дабы Он смягчил твое сердце, к коему столь быстро подступает холод равнодушия».

Я невольно усмехнулась. Ни одного открытого обвинения, и при этом каждая фраза колола, точно булавка, скрытая в складках бархата.

«Участь Лидии внушает мне особенную тревогу. Бедное дитя совершенно лишило меня покоя своими переменами в настроении; едва ли проходит день без слез и сетований, и силы мои на исходе. Однако рассуди сама, могу ли я отослать ее с младенцем в столь суровое время года на север, к супругу, к которому она не питает должной склонности? Материнское чувство не ведает эгоизма. К слову, дитя, ты ведь еще не извещена: Лидия разрешилась от бремени сыном. Мальчик на редкость крепок и хорош собой, обладает весьма сильным голосом и являет собою истинно ангельское создание».

Рассуждения матушки менялись с такой быстротой, что за ними трудно было уследить: только что Лидия испытывала ее терпение капризами, и тут же превратилась в предмет величайшего умиления.

«Однако более всего меня огорчает Эдвард. Вообрази, твой брат решительно отказал мне в посещении его поместья, ссылаясь на крайнюю занятость. Он утверждает, будто дела мануфактур поглощают все его время и не оставляют досуга для забот о матери. Таким образом, мне дали понять, что мое присутствие нежелательно в доме, который я привыкла считать семейным очагом. Когда же я сочла долгом высказать свое неудовольствие, он позволил себе непочтительный намек на то, что урежет мое содержание, если я проявлю излишнюю настойчивость».

Далее, без малейшего перехода, следовали две страницы кентских известий: дочь викария наконец-то устроила свою судьбу благодаря весьма выгодному замужеству, у мистера Баркли пала любимая верховая лошадь, а молодой сквайр Хоторн, по слухам, столь несчастливо играл в Танбридже, что принужден заложить фамильное серебро.

«Прощай, дитя мое, — заключала матушка, — прими уверения в любви, от твоей многострадальной матери, которая, невзирая на причиненные ей огорчения, непрестанно молится о спасении твоей души и надеется, что однажды чувство долга пробудится в тебе и ты вспомнишь, кому обязана своим земным существованием. Твоя преданная родительница».

Едва я закончила чтение, как с улицы донесся стук колес остановившегося экипажа, а мгновение спустя по лестнице зазвучали поспешные, легкие шаги. Дверь кабинета распахнулась без всякого предупреждения.

— Катрин! Дорогая моя леди Хавершем! — леди Уилкс влетела в комнату подобно январскому шквалу, принеся с собой облако морозного воздуха, шёлкового крепа и лавандовых духов. — Я испускала дух от скуки в Мэйфэйре! Вы только-только с заставы, а я бросила все дела и велела запрягать, едва ваш мальчишка переступил мой порог!

Она заключила меня в объятия, и страусиное перо на её огромной бархатной шляпе качнулось, едва не угодив мне в глаз. От моей приятельницы, как всегда, пахло дорогой пудрой и свежайшими сплетнями.

— Леди Уилкс, умоляю, присядьте, вы же совершенно замерзли, — улыбнулась я, мягко высвобождаясь из её хватки и указывая на соседнее кресло у огня. — Миссис Грант, ещё одну чашку, пожалуйста. И велите принести кексы.

Экономка, бесшумно возникшая на пороге, чинно наклонила голову, хотя взгляд, которым она проводила мокрую накидку леди Уилкс, небрежно брошенную прямо на светлый шёлк кушетки, обещал гостье долгую и холодную войну.

— Оставьте кексы, Катрин, у меня известия такого свойства, что если я не поделюсь ими сию же секунду, у меня случится апоплексический удар! — Леди Уилкс устроилась в кресле, поправила перчатки и подалась вперёд. — Во-первых, Стэнхоупы. Вы помните старого баронета Стэнхоупа? Накануне Рождества его младшая дочь, малютка Кларисса, совершила безумие — сбежала из дома с этим проходимцем, учителем итальянского! Ночью, через окно оранжереи, в одном лишь капоре! Настигли их только в Гретна-Грин, когда шотландский кузнец уже объявил их мужем и женой. Баронет в неистовстве, во всеуслышание лишил её наследства до последнего шиллинга, и теперь весь Сент-Джеймс бьется об заклад, вызовет ли он этого синьора на дуэль или отправит людей объяснить ему его заблуждение.

Она перевела дух, благодарно приняла из рук вошедшей миссис Грант фарфоровую чашку, сделала крошечный глоток и тут же продолжила, заново разжигаясь:

— Но это сущие пустяки по сравнению с тем, какую штуку выкинул маркиз Честерфилд. Три дня назад на закрытых торгах у Таттерсолла он умудрился спустить всю свою знаменитую псарню и четырех чистокровных жеребцов какому-то безродному суконщику из Лидса! Ньюмаркет в глубоком трауре, ставки на весенние скачки сорваны, а сам Честерфилд заперся в четырех стенах своего особняка и, как уверяют, третий день ищет утешения в портвейне, не принимая никого, кроме собственных лакеев.

Леди Уилкс заговорщически понизила голос, отчего страусиное перо на её шляпе качнулось в такт:

— И главное, Катрин... В Сити объявился новый хищник. Некий мистер Вэнс, бристольский банкир, сколотивший колоссальное состояние на вест-индском сахаре. Этот джентльмен скупает закладные на верфи в Саутуорке с такой быстротой, словно вознамерился заложить собственный военный флот. Его поверенные уже вовсю крутятся возле мелких фабрик, и я бы на вашем месте немедленно удвоила охрану у цехов. Столица только кажется сонной после Рождества, на деле же новые деньги уже вышли на охоту и готовы съесть старые титулы вместе с потрохами.

— Что ж, — протянула я, сохраняя полное внешнее спокойствие, хотя внутри уже выстраивались новые контуры защиты для нашего производства. — Посмотрим, у кого из бристольских дельцов окажутся крепче зубы. Ещё чаю, леди Уилкс?

— Непременно, дорогая! И расскажите мне наконец во всех подробностях, как поживает ваш ворчливый граф!

Мы проговорили около часа, пока за высокими окнами Кинг-стрит не сгустились сумерки. Напоследок обменявшись с леди Уилкс многозначительными улыбками и обещаниями свидеться на этой неделе, я проводила её вниз.

Едва тяжелая парадная дверь закрылась за гостьей и с улицы донёсся стук колёс её отъезжающего экипажа, ко мне в холле подошла миссис Грант.

— Миледи. Мисс Мэри прибыла около часа назад, она ожидает вас в малой гостиной.

Я благодарно кивнула и направилась в малую гостиную, где у догорающего камина, меня терпеливо дожидалась Мэри. Увидев меня, она порывисто сделала шаг навстречу, но вовремя вспомнила о правилах приличия: застыла в паре футов, плавно опустившись в глубоком реверансе.

— Графиня, счастлива видеть вас в добром здравии.

— И я рада, Мэри, — выдохнула я. В два шага преодолев разделявшую нас сословную дистанцию, я крепко, совсем не по-светски обняла девушку за плечи. — Оставь эти церемонии, мы же наедине. Как ты здесь одна?

Мэри отстранилась, мягко улыбаясь, и в её глазах мелькнуло прежнее, тёплое доверие.

— Всё благополучно, миледи. В Саутуорке все работает исправно. Мистер Хэнкок сумел договориться с мистером Хейсом и помог ему подыскать толковых рабочих для нового цеха. У мистера Хейса крупный заказ на сухой бульон, так что наши излишки уходят без остатка.

— А дома как? Как матушка?

— Готовится к венчанию, — Мэри зарделась, поправляя оборку манжета. — Брат съездил на Стрэнд, побеседовал с мистером Портером и рассудил, что аптекарь человек дела. Так что матушка в надёжных руках. А вы как, миледи? Джейн сказала, что в Норфолке холодно... будто там земля на три фута промёрзла.

— Ну, Джейн любит сгустить краски, — рассмеялась я. — Зима в Норфолке действительно суровая, но, как видишь, я вполне цела.

Мэри понимающе покачала головой и, заметив, что я в который раз прикрываю рот ладонью, тщетно борясь с зевком, с мягкой настойчивостью поднялась с места и настояла на том, чтобы я шла отдыхать. Спорить сил не было — двухдневная тряска в карете по разбитым зимним трактам давала о себе знать.

В спальне взбудораженная Джейн, расшнуровывая моё платье, без умолку трещала о том, как соскучилась по лондонским подругам, но я заснула едва ли не в тот момент, когда моя голова коснулась прохладной накрахмаленной подушки.

Следующее утро началось на удивление бодро. После недолгого совместного завтрака с Мэри и доктором Моррисом, где мы больше молчали, наслаждаясь тишиной и крепким чаем, я велела закладывать экипаж.

Дорога до Саутуорка в этот час всегда утомляла сутолокой, но сегодня движение колес и крики извозчиков за окном кареты лишь помогали окончательно проснуться. Город только оживал, пах свежим хлебом из лавок и сыростью мостовых, но стоило нам переехать мост, как лондонский лоск сменился шумной толкотнёй Южного берега — грохотом телег, окриками грузчиков и портовым чадом.

Производство встретило меня ровным гулом, который для моего уха был во сто крат приятнее любых итальянских арий в Друри-лейн. Весь этот огромный, слаженный шум означал лишь одно — всё крутилось и работало без заминки.

Едва я переступила порог, навстречу мне поспешила миссис Хэнкок. Прежняя мисс Эббот заметно раздобрела и теперь выглядела степенной замужней дамой, но её цепкий взгляд и зажатая под мышкой конторская книга выдавали прежнюю непреклонную управляющую, у которой на счету был каждый пенни.

— С возвращением, графиня, — миссис Хэнкок чинно склонила голову, следуя за мной по проходу между чанами. — Мы ожидали вас лишь к концу недели, однако дела наши в полном порядке. В сушильнях работают без устали, а разделочные столы перестроили в точности так, как вы изволили приказать перед отъездом. Новые разделочницы обучились, работают споро, а кости и жир отходят мистеру Хейсу без малейших задержек. И плата от интендантов поступает день в день.

— Рада это слышать, миссис Хэнкок, — я остановилась у котлов, глядя на бурлящую воду. — Вижу, вы и без моего присутствия справляетесь отменно.

У огромного чана с рассолом нас встретил старший мастер Барнс. По локоть закатав рукава рубахи, он только что проверял плотность укладки мясных ломтиков. Завидев меня, Барнс обтёр широкие, покрытые солью ладони о грубый кожаный фартук и гулко пробасил на весь цех:

— Доброго утра, миледи! Без вашего пригляда тут, конечно, не то, но порядок мы держим строго. Не сомневайтесь, ни одного дурного куска интендантам не упустили, всё пошло по первому сорту.

— Спасибо, Барнс. Я в твоих людях и не сомневалась, — я улыбнулась мастеру и повернулась к управляющей. — Ну хорошо, а теперь выкладывайте, миссис Хэнкок, в чём у вас затруднение. По вашему лицу вижу, что не всё обстоит так гладко.

Лицо управляющей мгновенно сделалось суровым. Она с силой захлопнула ведомость.

— Подрядчик наш, миледи. Мистер Клейтон, что поставляет соль с лондонских складов, поднял цену вдвое! Ссылается на возросшую соляную пошлину. Я не посмела расторгнуть прежнее соглашение без вашего личного приказа.

— Сборы, говорите? — я протянула руку. — Дайте сюда конторские книги.

Мне хватило четверти часа, проведённых прямо здесь, за конторкой, чтобы разгадать корыстный расчет господина Клейтона. Цифры не лгали: пошлины действительно выросли, но лишь на малую долю. Поставщик попросту проведал, что без его соли наше производство встанет посреди зимы, и решился на дерзость, полагая, что припёр меня к стене. Он рассудил, что деваться графине Хавершем некуда.

Однако он заблуждался. Науку укрощать подобное корыстолюбие и сбивать спесь с излишне самонадеянных торговцев я твердо усвоила ещё в прежние времена. Если кто-то пытается навязать вам свои условия, полагаясь на крайнюю нужду, лучшее средство против такого плутовства — найти другого, более благоразумного человека.

— Миссис Хэнкок, — сухо произнесла я, возвращая ведомости. — Мистер Клейтон упомянул пошлины лишь для того, чтобы оправдать собственную алчность. С сегодняшнего дня мы прекращаем всякие дела с его конторой. Вы немедленно отправите письмо на чеширские солеварни напрямую, минуя лондонских посредников. Мы доставим пробную партию морем, прямо к нашему причалу. И попутно позаботьтесь, чтобы его клерки прослышали, будто мы ведем переговоры с ливерпульскими торговцами.

Миссис Хэнкок удивленно приоткрыла рот, но мгновение спустя её лицо озарилось пониманием.

— Я поняла вашу мысль, миледи. Едва до него дойдут известия, что соль идет морем из Чешира...

— Именно так. Не пройдет и недели, как джентльмен явится к нашим воротам с прежними условиями и заверениями в почтении. Действуйте.

Оставив управляющую, я направилась к сушильному цеху. На повороте меня встретил старик Коллинз — наш бессменный истопник. Опершись на тяжелую кочергу, он переминался с ноги на ногу в своих грубых башмаках, щуря слезящиеся от угольного дыма глаза.

— Наконец-то вы вернулись, миледи, — проворчал он, поправляя засаленный картуз. — В Норфолке хорошо, а у нас здесь уголь на исходе. Ноябрь выдался скверным, а январские холода окончательно опустошат склады.

— Добрый день, Коллинз. Что случилось с запасами? Мы ведь обеспечили склады ещё с осени.

— Так ведь печи работают круглые сутки, миледи! Из-за непрерывной работы в сушильнях котлы требуют топлива беспрестанно. Если сейчас не удвоить заказ у мистера Коутса, к февралю мы испортим всю партию мяса. Нам нужен уголь, миледи, и как можно скорее.

— Не беспокойся, Коллинз, — успокаивающе произнесла я, коснувшись его плеча. — Миссис Хэнкок сегодня же направит распоряжение в банк, чтобы оплатить новую партию ньюкаслского угля. Твои печи не останутся без дела, обещаю.

Старик недоверчиво хмыкнул, однако по его взгляду было видно, что ответом он удовлетворен. Подхватив кочергу, он побрел обратно к топкам, бормоча что-то одобрительное.

Я обошла все отделения предприятия до того часа, пока рабочие не начали расходиться. И нигде более — ни на заготовительных столах, ни на складе упаковки — порядок, мною заведенный, не дал сбою. Всё двигалось и управлялось само, подчиненное лишь стуку телег, крикам лодочников у реки и надзору мастеров. Это было высшей наградой за все мои прежние труды, и одновременно, признаюсь, в груди чуть кольнуло тщеславие: я здесь больше не была необходима ежечасно. Мое производство прекрасно обходилось без моего присутствия.

Глава 11

Второй день моего пребывания в Лондоне начался под знаком бумажного наводнения. Столица каким-то непостижимым образом мгновенно узнала о моём возвращении, и теперь стол в кабинете едва удерживал горы писем и визитных карточек.

Я сидела у окна и, недовольно бормоча себе под нос, разбирала эту лавину. До визита Финча оставался час, и мне хотелось покончить с пустяками до его прихода. Я раскладывала корреспонденцию на три стопки, как раскладывают карты: те, на которые можно не отвечать без ущерба для репутации; те, от которых уклониться не выйдет; и те немногие, которыми пренебречь нельзя.

Записка от безобидной миссис Фицпатрик полетела влево: «...будем несказанно счастливы видеть дорогую графиню к чаю в ближайший четверг...» Туда же отправлялось послание от леди Эндерсон, зазывавшей на «интимный музыкальный вечер» — слово «интимный» в её устах означало не менее сорока персон и духоту, в которой тают свечи.

Иные записки заставляли усмехнуться. «Миледи, — выводила незнакомая мне дама размашистым почерком, — мы не представлены, но я льщу себя надеждой, что общие наши друзья извинят мою смелость...» Эта легла в левую стопку, недочитанная: дама, набивающаяся в знакомые к новому титулу, могла подождать до второго пришествия.

Справа росла стопка визитов обязательных. А плотный конверт с гербом леди Мельбурн я задержала в пальцах дольше прочих: приглашение было составлено безупречно и оттого требовало ответа обдуманного.

На самые важные я отвечала тотчас. «Графиня Хавершем свидетельствует своё почтение графине и с удовольствием принимает её приглашение».

Рука уже слегка затекала от этих заученных оборотов, когда один из конвертов заставил меня отложить перо. Почерк я узнала прежде, чем успела разобрать имя: ровный, изящный такой, какой дается не наставлениями в пансионе, а врожденной породой. Письмо было от Шарлотты. Первым моим чувством была тревога: посреди зимы лишь крайняя необходимость могла побудить ее взяться за перо, и я вскрыла печать со всей поспешностью, едва ли приличной.

«Миледи, надеюсь, что это письмо застанет Вас в добром здравии. Я не имею к Вам спешного дела и не терплю никакой нужды, а потому прошу простить мне как самую вольность моего обращения, так и предмет, ради которого я решилась Вас беспокоить.

Кузен Кристофер выказал себя джентльменом столь редких достоинств, какими обыкновенно наделяют лишь в надгробных речах. Обязательства покойного отца удовлетворены до последнего шиллинга; матушка ныне обосновалась в премилом доме в Кенсингтоне и вполне счастлива — столь благополучной я не видела ее уже многие годы. Что же до меня, то меня усердно возят по гостиным, представляют почтенным семействам и, насколько я могу судить, прочат мне весьма выгодную партию. Я совершаю визиты, музицирую по вечерам, рассуждаю о фасонах рукавов и переменах в погоде. Словом, я устроена, обеспечена, окружена заботой и скучаю самым непозволительным образом.

Уповаю на Ваше снисхождение к моей откровенности, но я слишком многим обязана Вашему сиятельству, чтобы позволить себе лукавство. В Вашем доме я узнала, что значит иметь истинное поприще, и более не нахожу в праздной жизни ни малейшего вкуса. Я вспоминаю Ваш кабинет, груды корреспонденции и наши поездки в Саутуорк гораздо чаще, чем то приличествует благовоспитанной девице. Под Вашим кровом женщины ведут счета и распоряжаются делами: миссис Хэнкок управляет цехом и работниками, а мисс Мэри ведёт счётные книги и расчёты не хуже любого приказчика, и эти труды приносят достойный плод. В сравнении с этим светская гостиная кажется мне комнатой, где навсегда остановили часы.

А потому я осмеливаюсь просить Вас о том, о чем девице моего круга просить едва ли дозволено: верните мне прежнее место. Я прошу об этом не из милости и не ради положения компаньонки — я желала бы вернуться к обязанностям Вашего секретаря. Я готова прибыть в Лондон в любое угодное Вам время. Если место мое уже занято или просьба покажется Вам неуместной, я пойму Ваш отказ и более не стану тревожить Вас. Если же нет — мне довольно будет одной Вашей строки в ответ.

Остаюсь, при любом Вашем решении, преданная Вам, Шарлотта Фрейзер».

Я опустила листок на стол и взглянула на карточки, громоздившиеся на моем бюро. За все эти суматошные месяцы я ни разу не призналась себе, до какой степени мне недостает Шарлотты: ее ровного почерка, ее ясного ума и редкого умения с первого взгляда отличать письмо, достойное ответа, от бумаги, достойной камина. Мне ее очень недоставало.

Я придвинула к себе чистый лист бумаги, а светские записки отодвинула в сторону. Им предстояло подождать. Этот ответ я намерена была написать прежде всех прочих.

Стоило мне закончить писать ответ Шарлотте, в дверь негромко постучали. Вошла миссис Грант, неся серебряный поднос, на котором стояли фарфоровый чайник и две чашки.

— Миледи, — произнесла экономка, аккуратно пристраивая поднос на свободный край стола. — Прибыл мистер Финч, он уже поднимается по лестнице.

Я благодарно кивнула, откладывая перо. И едва миссис Грант покинула кабинет, на пороге показался Финч. Его строгое, сухощавое лицо, обыкновенно столь непроницаемое, на этот раз хранило тень непритворной радости.

— Рад видеть вас в добром здравии, графиня, — произнёс он, проходя к креслу и отвечая на мой кивок учтивым поклоном. — Норфолк, судя по всему, пошёл вам впрок.

— И я рада вам, Финч. Садитесь, прошу. Нам обоим не помешает чашка крепкого чая, прежде чем мы погрузимся в дела.

Первые полчаса прошли в быстром и слаженном труде. После разлуки всегда приятно вернуться к работе с человеком, что понимает тебя с полуслова. Мы проверили ведомости по расходам, обсудили отчёт по мальтийской партии, и я уверенным росчерком пера подписала стопку накопившихся счетов и распоряжений для банка. Покончив с рутиной, Финч промокнул чернила, сложил бумаги в кожаный портфель и лишь после этого переменился в лице, сделавшись подчёркнуто официальным.

— Миледи, — произнёс он, и в его голосе проступила вкрадчивая осторожность, что всегда предвещала юридические бури. — Поверенный мистера Уолтера Хавершема, мистер Поул, подал прошение об оспаривании арендного договора на земли у канала. Он утверждает, будто аренда на девяносто девять лет с правом выкупа представляет собой скрытое отчуждение майоратных угодий и на этом основании ничтожна.

Я ждала чего-то подобного, и всё же поморщилась.

— И каковы его шансы, мистер Финч?

— Никаких, миледи. — Поверенный позволил себе тончайшую из своих улыбок. — Я составлял договор именно в расчёте на подобную попытку. Наём не является отчуждением, право выкупа строго обусловлено будущим возможным снятием ограничений майората, которое может вовсе не состояться. Обязательства выполняются, форма безупречна. Мистер Поул знает это не хуже меня. Его демарш обречён, и предпринят он, смею предположить, исключительно ради шума в прессе и гостиных — чтобы имя графини Хавершем лишний раз упомянули в связи с прискорбной тяжбой о родовых землях. Я намерен затягивать процесс в Канцлерском суде, вести дело медленно и благопристойно, как и подобает. К лету интерес публики угаснет.

— Затягивайте, мистер Финч. А счёт мистеру Уолтеру за беспокойство я оплачу с особым удовольствием.

Покончив с делами, мы с Финчем отправились в интендантство, к Бейтсу: там на этот час была назначена встреча с герцогом Кларенсом и Хейсом — следовало уладить несколько вопросов по действующим контрактам.

Финч проводил меня до кабинета, передал Бейтсу папку с выписками и откланялся, сославшись на срочные дела, впрочем, здесь он мне был уже не нужен, дальше говорить предстояло мне.

Герцог Кларенс был уже там. Он поднялся навстречу, и тесный кабинет, заставленный шкафами и заваленный ведомостями, словно сделался ещё теснее: принц заполнял собою любое помещение, в которое входил.

— Графиня. Рад вашему приходу. — Рукопожатие его было крепким, а радость неподдельной. — Мистер Бейтс как раз раскладывал передо мною контракты, а я в подобных материях полагаюсь только на вас.

Он как всегда напускал на себя простоту, разыгрывая бесхитростного моряка, которому цифры не по силам. Однако цену этой повадке я уже знала, мне случилось разглядеть, что под нею прячется быстрый и расчётливый ум и что простака Кларенс изображает ровно до той минуты, пока собеседник не утратит осторожности.

— Полагаю, мистер Бейтс этому был не рад, — с улыбкой отозвалась я, кивком приветствуя хмурого чиновника.

— Леди Хавершем. — Хейс поднялся следом и шагнул мне навстречу.

— Граф, — поприветствовала я в ответ, снова переводя взгляд на мистера Бейтса. — Приступим?

— Кхм положение, ваше сиятельство, следующее. С октября, как вам известно, объявлено о прекращении военных действий, и в Сити уже предвкушают, что казна сократит расходы, распустит часть флота и понизит цену на всё, от пеньки до солонины. — Он поднял на меня бесцветные глаза. — Адмиралтейство держится иного взгляда.

— Из чего я заключаю, что поставки не сократят.

— Поставки надлежит увеличить. — Он произнёс это с мрачным удовлетворением. — Его величеству, как мне дали понять, угодно не доверять прочности нынешнего замирения. Бумаги подписаны, орудия молчат, однако в Адмиралтействе не найдётся человека, готового положиться на слово первого консула. Корабли должны оставаться в готовности, склады — полны, команды — накормлены. Мир способен прерваться столь же внезапно, сколь и наступил, и быть застигнутыми с пустыми бочками мы не желаем.

— Время и впрямь примечательное, — заметил Кларенс. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и в голосе его не осталось и тени недавней беспечности. — Война как будто завершена, а провианта требуется более, чем в ее разгар. Прежде, мистер Бейтс, если графиня согласится удвоить поставки, потрудитесь изложить ей, по какой цене казна намерена это удвоение оплачивать. Ибо я вас знаю: заказ вы утроите, а ставку оставите прежней.

Бейтс поморщился, как от внезапной боли. Принц же поймал мой взгляд и едва уловимо повёл бровью: ваша игра, графиня.

Я приняла приглашение.

— Чего же именно Адмиралтейство ожидает от нас, мистер Бейтс?

— Прибавления против нынешнего. Сушёное мясо — вдвое. Сушёные овощи — в том количестве, какое вы сможете приготовить. И, сверх того, вот это. — Он коснулся пальцем тёмного брикета, лежавшего среди образцов. — Сухой бульон мистера Хейса показал себя в южных водах превосходно; лекари им довольны, капитаны просят ещё. Заказ удваивается, а возможно, и утраивается.

— И мы его обеспечим, — вставил Хейс. — Лишь бы графиня не оставила меня без костей и жил, а за остальное я ручаюсь.

— Мы справимся, — сказала я. — Мясо есть; за овощи возьмёмся, как только расширим сушильни. Но если Адмиралтейство удваивает заказ, мистер Бейтс, то и условия платежа надлежит пересмотреть. Снабжать флот в мирное время по военным расценкам — статья, по которой казне приличнее доплатить.

— Вот видите, — обронил Кларенс. — Я ведь предупреждал вас, Бейтс.

Бейтс взялся за перо. Торг продолжался около часа, и принц вёл себя безупречно: вступал там, где требовался вес его имени, и умолкал там, где счёт держала я, ни разу не перебив и не испортив дела опрометчивым словом. К исходу, когда чернила присыпали песком, заказ был удвоен, а ставка поднята.

Из здания интендантства мы вышли вместе с герцогом. На улице уже синели ранние сумерки, и подмерзшая брусчатка тускло блестела в свете первых фонарей. Кларенс помедлил у ступеней, бросил короткий, внимательный взгляд по сторонам и тихо заговорил:

— Миледи времена наступают весьма деликатные. Здоровье его величества, сейчас не внушает опасений докторам, однако... Вы помните прошлую весну. Помните, какую растерянность вызвало в Сент-Джеймсе недомогание короля. Подобные кризисы не проходят бесследно для государства. В Уайтхолле и в клубах Мэйфэра вновь возобновились определённые разговоры. Кое-кто в Парламенте уже задаётся вопросом: что, если кризис повторится? Что, если короне потребуется регентство? И, главное — чьё влияние окажется решающим при формировании нового кабинета?

Он повернулся ко мне. На его лице сейчас читалась мрачная сосредоточенность наблюдателя, который следит за тем, как вокруг трона сгущаются политические тени.

— Я видел отца во время обострения, графиня. Отец смотрел сквозь меня и обращался к министрам, ушедшим в мир иной тридцать лет назад. — Голос принца на мгновение дрогнул, но тут же обрёл прежнюю жесткость. — Доктора уверяют, что недуг отступил. Но довольно одного серьёзного известия с полей сражений, одной недели государственного напряжения, и ситуация может стать критической. И тогда государству потребуются твёрдые руки у штурвала. Вопрос лишь в том, будут ли это руки людей, преданных короне, или же тех, кто движим исключительно личными амбициями.

Он подошёл ближе и понизил голос:

— Некоторые влиятельные семейства уже сейчас тайно сколачивают альянсы, подыскивая фигуру, под чьим именем они смогли бы сосредоточить власть в своих руках. Прежде ко мне подсылали джентльменов только с осторожными намеками: устроить нужное знакомство, замолвить где следует слово. Я отмахивался. Но последние три месяца тон переменился. Теперь они приходят с кошельками. Вполне почтенные люди, иные с весьма громкими именами. Уверяют, что человеку моего рождения не пристало обременять себя долгами, что мое будущее достойно поддержки и они почли бы за честь ее обеспечить.

— И вы принимаете их услуги? — спросила я как можно спокойнее.

— Я провел в море довольно много лет, графиня, чтобы не путать подарок с бескорыстием, — он смотрел на меня без улыбки. — Когда тридцать лет тебя не замечают, а потом вдруг наперебой предлагают оплатить твои долги, поневоле спросишь себя: к чему бы? Из привязанности ко мне? Сомневаюсь. Люди этого разбора чужих долгов из одной лишь привязанности не оплачивают. — Голос его опустился еще ниже. — Я не беру у них ни шиллинга. И вам советую быть осмотрительной: кто ищет дороги ко мне, может однажды вспомнить и о вас.

Герцог Кларенс замолчал и бросил быстрый взгляд в сторону Норта. Поймав его едва заметный кивок, Норт тотчас шагнул вперед и бесшумно распахнул передо мной дверцу кареты. Принц отступил на полшага, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться на высокую подножку.

И стоило мне устроиться на сиденье, его высочество коротко поклонился, повернулся к собственному экипажу и скрылся за лакированной дверцей. Почти тотчас колеса его кареты застучали по подмерзшей мостовой, унося его прочь.

— Домой, Норт, — проговорила я, откидываясь на спинку сиденья.

— Да, миледи, — Норт закрыл дверцу, поднялся на козлы, и мы тоже тронулись.

На протяжении всей дороги до Кинг-стрит я смотрела в окно на тусклые фонари, расплывающиеся в сыром лондонском тумане и пыталась нащупать логику в том, что только что услышала. Почему три последних месяца? Что изменилось?

Как сказал Кларенс — тридцать лет он никому не был нужен: долги, сомнительная связь с актрисой Дороти Джордан, многочисленные внебрачные дети и репутация неотесанного моряка, чьи манеры заставляли светских дам бледнеть. Расклад сил среди сыновей короля был давно предельно ясен. Принц Уэльский — старший, но его долги и скандалы делали его ходячей катастрофой для короны. Герцог Йоркский прочно держал в руках армию и в политику не лез. Младших братьев вроде Кента в расчет и вовсе не брали — король был к нему холоден и годами отсылал служить подальше от Англии. Кларенс же в этой цепочке наследников всегда считался фигурой комичной: нищий, непредсказуемый моряк, от которого не ждали ничего, кроме пьяных демаршей в Палате лордов.

Я прикрыла глаза, и меня тотчас обдало холодным потом. Картинка сложилась. К нему пошли тогда, когда наше интендантское предприятие в Саутуорке принесло первые плоды. Еще полгода назад принц Уильям был нищим и неопасным. Теперь за его спиной стояли мои сушильни и огромные деньги от Адмиралтейства, Кларенс стал силой, способной спутать карты любой из существующих фракций. Из комичного чудака он превращался в популярную фигуру, в лидера, за которым готовы пойти промышленники Сити и Адмиралтейство. И теперь его пытались перекупить, накинуть на него золотую узду, пока он не осознал собственный вес...

Карету ощутимо тряхнуло на выбоине, прервав мои тягостные мысли. За окном уже тянулись знакомые очертания Кинг-стрит, и сквозь туман приветливо проступал теплый свет окон моего дома. Мысль о том, что в столовой меня ждут Мэри и доктор Моррис, тотчас подействовала умиротворяюще. Лошади замедлили ход и остановились. Норт распахнул дверцу, и стоило мне ступить на крыльцо как все тревоги отступили, оставив лишь глубокую усталость.

В холле меня встретила миссис Грант. Приняв из моих рук тяжелый, отсыревший от лондонской измороси редингот, она учтиво осведомилась, когда прикажете подать ужин.

— Через десять минут, миссис Грант, — ответила я, оправляя перчатки. — Мне нужно лишь освежиться с дороги.

Поднявшись к себе, я быстро, с помощью Джейн, сменила дорожное платье на домашнее и спустилась в столовую. Мэри и доктор Моррис уже ждали меня за столом. В комнате горели свечи в серебряных канделябрах, в камине тихо потрескивали угли, в воздухе стоял аппетитный аромат запеченной рыбы и пряных трав, а миссис Грант как раз разливала по бокалам легкое белое вино.

— Вы бледны, миледи, — заметила Мэри, когда я опустилась в свое кресло. — День выдался тяжелым?

— Набережные Темзы в такую погоду никого не красят, — слабо улыбнулась я. — Но дела в интендантстве наконец улажены.

— Всем нам сейчас стоит поберечься, — отозвался доктор Моррис, аккуратно разворачивая крахмальную салфетку. — Вечерняя сырость у реки сейчас вредна для легких, миледи. В это время года половина Мэйфэра слегла с лихорадкой. На вашем месте я бы распорядился приготовить крепкий мясной бульон перед сном.

Я поблагодарила его за заботу, и далее беседа за столом потекла так же лениво и мирно. Доктор Моррис с аппетитом отдавал должное бараньим отбивным с ягодным соусом, Мэри неторопливо рассказывала о столичной дороговизне и последних парижских новостях, напечатанных в «Морнинг Пост». Я рассеянно кивала, и когда миссис Грант подала легкие пудинги, а после оставила нас одних, я решила направить разговор в нужное мне русло.

— Доктор Моррис, — промолвила я, неторопливо поправляя салфетку. — Недавно в одном медицинском трактате мне встретилось описание случая, схожего с тем недугом, что обременяет суставы графа Хавершема. Там утверждалось, будто судорожные боли и подагрические кризисы возможно облегчить, если полностью исключить из рациона тяжелые мясные соусы и крепленый порто, заменив их легким ячменным отваром и строгим покоем в теплом месте.

Доктор Моррис, до того увлеченно занимавшийся своей тарелкой, замер, насупив седые брови.

— Хм, графиня Насчет порто доля истины в этом есть, — протянул он, задумчиво постукивая пальцами по скатерти. — Но покой Позвольте, если мы обратимся к природе самого недуга, то ограничение тяжелой пищи и избытка вина действительно снизит прилив дурной крови к сочленениям! Клянусь честью, это превосходная мысль. Если бы мы добавили к этому еще и сухие обертывания Да-да, именно так. Это верный путь, к которому я, признаться, и сам уже подбирался в своих размышлениях.

Мне стоило некоторых усилий сохранить самое серьезное выражение лица. Позволив доктору несколько минут развивать эту идею, пока он окончательно не уверился в собственном авторстве нового метода, я мягко кивнула:

— Ваш опыт делает вам честь, доктор Моррис. Мне бы хотелось, чтобы именно вы донесли эти рекомендации до моего супруга. Граф, как вам известно, человек весьма упрямый в своих привычках, но перед авторитетом вашего мнения он едва ли устоит. Полагаю, если мы станем действовать сообща, нам непременно удастся его убедить.

Моррис, польщенный столь тонким признанием его заслуг, с готовностью согласился взять этот труд на себя.

— Положитесь на меня, миледи, — с воодушевлением отозвался он. — Его сиятельству придется выслушать голос разума, даже если ради этого мне придется отнять у него любимый порто с боем.

Вскоре с десертом было покончено. Миссис Грант, убирая со стола фарфор, наклонилась ко мне и тихо сообщила, что мистер Дорс только что вернулся и ждет распоряжений.

— Попросите его пройти ко мне в кабинет, миссис Грант, — вполголоса ответила я, поднимаясь из-за стола.

Мэри и доктор Моррис тоже встали. Мы обменялись традиционными пожеланиями доброй ночи, и они вместе направились к лестнице. Проводив их взглядом, я вышла в полумрак коридора и направилась в кабинет. Едва я успела зажечь свечу на письменном столе, как в дверь негромко постучали.

— Миледи — Дик вошел, плотно затворил за собой дверь и, шагнув к свету, выложил на стол несколько листков, исписанных неровным почерком.

— Твои люди были осторожны? — спросила я, взяв со стола первый лист.

Его люди, нанятые ещё в прошлом году для надзора за Генри Сандерсом, продолжали собирать сведения, и за минувшие месяцы эта сеть разрослась: уличные мальчишки, кучера и даже лакеи из почтенных домов Мэйфэра, готовые продать секреты своих хозяев за пару шиллингов.

— Хвостов за собой никто не привел, — отозвался Дик и чуть помедлив, прибавил без выражения: — Хотя кое-кто из них кормится и из кошелька Форда.

Я кивнула. В то, что мои ищейки приторговывают сведениями на сторону, меня не удивляло; удивилась бы я обратному.

— Миледи. За последний месяц лорд Ярмут и графиня Уэстморленд виделись семь раз, и ни разу в свете, — продолжал он. — Они использовали наемный дом на Хаф-Мун-стрит, закрытые комнаты в клубах и особняк банкира Голдсмида в Сити — из тех дельцов, у кого в кармане сидит половина знати. В те же дни туда же съезжались и прочие джентльмены: двое членов Палаты общин, заложившие свои поместья, гвардейский полковник, обремененный долгами, и стряпчий, из тех, что кормятся тяжбами о наследовании титулов.

— А Генри Сандерс? — спросила я, не поднимая глаз от исписанных листков. — Он тоже среди них?

— На трех встречах из семи, миледи. Ходил тенью за лордом Ярмутом. Но был там и ещё один, миледи, и вот до него мы не добрались. В закрытые дома Мэйфэра с улицы не заглянешь, чужого кучера от ворот гонят сразу. На Хаф-Мун-стрит дважды приезжала закрытая карета без гербов. Шторки задёрнуты, седок не выходил, пока с крыльца не уберут лишних.

— И вы не видели, кто внутри.

— В лицо нет. Но карету проводили до конца. Она всякий раз возвращалась в Илинг, к уединенному поместью. — Дик постучал пальцем по строчке. — Слуг там держат немного, и все они не из болтливых. Одно лишь выведали: кучер Ярмута за кружкой эля обмолвился, что хозяин того дома строг сверх меры и держит своих людей в военной строгости.

— Хорошо. Продолжайте следить за ними, но не рискуйте понапрасну, — произнесла я, поднимая на него взгляд. — И вот еще что, Дик. Мне нужно, чтобы твои люди присмотрели за неким мистером Вэнсом. По моим сведениям, этот джентльмен скупает закладные на верфи в Саутуорке. Выясни, с кем он связан в Лондоне.

Дик коротко кивнул, принимая задачу.

— Будет исполнено, миледи.

— На сегодня всё. Ты отлично поработал, ступай отдыхать.

Он поклонился и бесшумно, как и всегда, исчез за дверью. Оставшись одна, я дождалась, пока его шаги затихнут в коридоре, собрала разложенные на столе листки и спрятала их в ящик стола. Затем, задув свечу, вышла из кабинета.

Дом спал, погруженный в обманчивую тишину. Поднимаясь по лестнице к своей спальне, я думала о том, что вся эта подпольная возня и тайные встречи — особенно после недавних слов Кларенса — начинают казаться куда более подозрительными и опасными, чем виделось поначалу. Меньше всего на свете мне хотелось бы оказаться втянутой в чужие игры. Однако я сознавала, что нужно быть готовой ко всему, и любые сведения могли бы пригодиться.

Запирая дверь своей комнаты и оглядывая знакомую обстановку, освещенную пламенем камина, я поймала себя на мысли, что здешний покой теперь кажется мне зыбким и призрачным. Необходимо как можно скорее заканчивать дела здесь, в Лондоне, возвращаться в Норфолк и держаться как можно дальше от политических интриг столицы.

Глава 12

— Мистер Брама изволит находиться в литейной, — пробормотал старший подмастерье, с замешательством взирая на мой дорожный редингот. — Я сию минуту я извещу его, миледи, — добавил он после секундного колебания и поспешно скрылся за дверью.

Я положила папку с чертежами на край длинного верстака, заваленного латунными стружками, обрезками кованой меди и рулонами плотной плотничьей бумаги, и огляделась. Цех был обширным, сумрачным и наполненным железным гулом. Работники у горнов и токарных станков усердно делали вид, будто поглощены своим ремеслом, однако я замечала их косые, полные изумления взгляды. Оно и неудивительно: благовоспитанные дамы обыкновенно не посещают мастерские в Саутуорке.

— Леди Хавершем, — раздался за моей спиной низкий голос.

Мистер Брама появился совершенно бесшумно, несмотря на свою грузную фигуру. Это был джентльмен лет пятидесяти с небольшим, в фартуке из толстой воловьей кожи поверх костюма из добротного сукна. Его широкие ладони хранили следы въевшейся окалины, а цепкий, проницательный взгляд сразу же, безо всяких церемоний, обратился к моей папке.

— Та самая почтенная заказчица, что потребовала клапаны двойной толщины против наших обычных патентов. Признаться, я полагал, что в присланных мне предписаниях крылась ошибка переписчика.

— Ошибки не было, мистер Брама.

— И что же угодно вашему сиятельству? — спросил он со сдержанной прямотой, в которой не было ни капли светского заискивания.

— Пресс, мистер Брама. Мне необходимо извлекать сок из растительной массы — волокнистой, плотной и уложенной пластами. Извлекать в больших объемах и без промедления.

Мастер слегка прищурился.

— Хм и вы прибыли без сопровождения вашего супруга или поверенного?

— Как видите, — ответила я с улыбкой и, предупреждая его дальнейшие сомнения, раскрыла папку. — Здесь содержатся первоначальные наброски. Если у вас возникнут вопросы, я готова дать по ним объяснения.

Брама молча, с легким пренебрежением мастера к дилетантским художествам, принял листы и принялся неторопливо перелистывать их; его густые брови то взлетали вверх, то сурово сходились к переносице. Дважды он подносил бумагу к самому лицу, точно не доверяя собственным глазам. Наконец он поднял на меня взгляд:

— Принцип действия этой машины вам понятен, графиня?

— Вполне, мистер Брама. Жидкость практически не поддается сжатию. Малый поршень оказывает давление на воду, и это усилие передается на большой цилиндр, возрастая пропорционально разнице в площади их сечения. Вы прикладываете к рычагу силу человеческой руки, а на выходе получаете мощь, способную расплющить пушечное ядро.

Брама посмотрел на меня совершенно иначе. С его лица исчезло снисходительное удивление, с каким мужчины его круга обычно слушают дам, рассуждающих о вещах умозрительных. Теперь он глядел на меня как на человека, с которым имеет смысл вести дела.

— Немногие из моих заказчиков в Сити способны изложить это столь ясно, миледи, и уж подавно — ни одна из знакомых мне леди. Кто обучил вас?

— Я много читаю, мистер Брама. К тому же мой управляющий в Норфолке не терпит невежества в делах.

— Передайте вашему управляющему, что ему редкостно повезло с хозяйкой, — мастер сделал шаг вдоль верстака. — Что ж сама по себе подъемная сила меня не заботит. Я дам вам такое давление, какое пожелаете, — оно раздавит наковальню, если потребуется. Меня беспокоит ваш материал. Влажный, волокнистый, уложенный пластами Куда должен уходить сок? Намерены ли вы собирать его самотеком или удерживать под давлением?

— Самотеком. Поддон с глубоким желобом, откуда сок стекает в приемный чан, а сухой жмых остается в коробе.

— В таком случае короб должен быть в мелких отверстиях, из листовой меди и со съемным дном, — заговорил он быстрее, уже размышляя вслух и чертя пальцем в воздухе линии. — Нажимная плита сверху, поршень снизу. Но если масса излишне влажная, она станет вылезать по краям прежде, чем отдаст всю жидкость. Вам пригодится не одна цельная плита, а стопа решетчатых рам с суконными салфетками между слоями — по сходству с тем, как жмут масло из льняного семени. Тогда сок пойдет со всех сторон разом.

Я с трудом удержала торжествующую улыбку. Он сам, силой собственного гения, пришел к тому устройству, к которому я намеревалась подвести его осторожными намеками.

— Именно так, мистер Брама. Сколько слоев вы беретесь исполнить для первого опыта?

— Десять. Станину я изготовлю из лучшего шропширского чугуна, цилиндр и поршень выточу на своем станке, а кожаные манжеты поставлю собственной выделки. Иных не признаю: покупные начинают пропускать воду на третий день службы. — Он остановился и посмотрел на меня в упор. — Скажите, графиня, какое именно растение вы собираетесь давить десятком слоев? Масло бьют из конопли, сусло из винограда, но для виноделия мои машины не покупают.

— Свекловичную ботву и корни, — ответила я с безупречным спокойствием. — На корм скоту и для заготовки удобрений. У меня обширные угодья в Норфолке, мистер Брама, и я не люблю, когда сочные корма гниют в зимних ямах.

Он созерцал меня еще несколько секунд — достаточно долго, чтобы я поняла: он не поверил ни единому моему слову. Однако Джозеф Брама был великим механиком, а не светским сплетником, и тайны чужих доходов занимали его куда меньше, чем совершенство собственных механизмов.

— На корм скоту, — сухо повторил он. — Что ж, пусть будет так. Цена вас не смутит, миледи? Моя работа стоит дорого.

Когда он назвал сумму, она оказалась поистине огромной — за эти деньги можно было приобрести отличный городской выезд с парой породистых лошадей, но я даже не переменилась в лице.

— Половину суммы мой поверенный выплатит вам в качестве задатка, остаток — по принятии работы. В какой срок машина будет готова?

— Раньше Пасхи не ждите, графиня. Чугун прибудет из Шропшира, на отливку уйдет месяц, на мою доводку, манжеты и испытания — еще столько же. Спешки я не терплю. Поспешность в нашем деле приводит к тому, что сорванной плитой кому-нибудь сносит голову.

— Пасха меня вполне устроит, — я помедлила, решаясь подойти к самому главному. — Мистер Брама, положим, со временем мне понадобится машина совершенно иного рода. Не похожая на всё, что сейчас принято заказывать. Возьметесь ли вы за труд, который не описан ни в одном патенте, при условии, что я попрошу вас о полнейшем молчании?

Изобретатель лучшего замка в Англии ничуть не удивился. Он лишь обтер пальцы масляной ветошью и взглянул на меня с новым любопытством.

— Графиня, я сконструировал замок, который опытные взломщики Лондона не могут отпереть вот уже несколько лет. Я всю жизнь создаю то, чего не существовало до меня. Это мое ремесло. — Он отбросил ветошь в сторону.

— Прекрасно. Бумаги и соглашение о неразглашении подготовит мой поверенный, мистер Финч.

— Как вам будет угодно, леди Хавершем, — отозвался Брама, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на уважение. — Присылайте вашего мистера Финча.

Мы договорились, что подробные чертежи секретной машины я представлю позже, под юридическое обязательство о тайне, а пока мастер займется прессом. И мистер Брама проводил меня до кареты сам — честь, которой, как мне было известно, он редко удостаивал даже лордов.

Уличная сырость после душного тепла мастерской показалась особенно резкой. Я быстро нырнула в карету и велела Норту ехать к Блэкфрайерс, на стекольный склад.

Доусон ждал меня у самых ворот, окруженный заваленными соломой ящиками. Здесь я заказывала банки для консервации, и их требовалось великое множество. Однако стеклодувное дело в Сити все еще оставалось ремеслом капризным и грубым. Большая часть тары уходила в брак еще у горна из-за воздушных пузырей и неровных доньев, а еще треть безжалостно лопалась при обязательном испытании кипятком. Эту проверку я вменила мистеру Доусону в строжайшую обязанность. Старый торговец при каждом моем визите принимался сокрушенно стенать над грудами стеклянных осколков и подсчитывать убытки, но спорить со мной не смел — мои заказы окупали любой его разор с лихвой.

— Мистер Доусон, — проговорила я и, взяв со стола первую банку, поднесла ее к тусклому свету окна. Внутри толстого зеленоватого бока снова были воздушные пузыри, крупные, как горошины, а венчик горла оказался столь кривым, точно его лепил подмастерье в полной темноте. — Что это такое?

— Доброе бутылочное стекло, ваше сиятельство, первейшего сорта...

— Это стекло в пузырях, мистер Доусон, и горло у него совершенно косое. Ни одна крышка не ляжет на него с должной плотностью.

Я поставила банку на стол со стуком и одну за другой перебрала еще несколько штук. По дну пятой тянулась едва заметная волосяная трещина.

— А эта лопнет от первого же кипятка. Я заказывала тару для дела, а не зеленые склянки для ярмарки.

— Времена тяжелые, миледи! Нынешняя пошлина на стекло такова, что душит честного мастера в колыбели. За чистое флинтовое стекло со свинцом казна берет сейчас втрое против обыкновенного, и весь Лондон, от Сити до Мэйфэра, довольствуется зеленым...

— Меня не занимает пошлина, мистер Доусон. Меня занимает мой заказ.

Я говорила без тени гнева, ровным тоном, и оттого, как я знала по опыту, слова мои ложились куда тяжелее. Старый лавочник тотчас поубавил благородного сокрушения.

— Из шести присланных гроссов я приму лишь те банки, что отлиты без изъянов и имеют ровный венчик. Остальное заберете назад. И вот еще что: следующую партию вы отольете из стекла светлого и чистого, строго под притертую крышку.

— Светлое стекло обойдется дороже, ваше сиятельство, много дороже... — Доусон пробовал нащупать предел моей щедрости, опасливо заглядывая мне в глаза.

— Я прекрасно осведомлена, во что обходится свинцовое стекло, мистер Доусон, и готова платить за товар, который действительно годится в дело. Но выкупать зеленый бой по цене флинта я не стану. Назовите честную цену за гросс хорошего товара, и мы поладим. Назовете несуразную — я найду стекольщика в Бристоле, благо их заводы сейчас процветают.

Упоминание Бристоля подействовало вернее любых упреков в недобросовестности. Доусон, мгновенно сообразивший, что леди смыслит в торговых делах не хуже любого стряпчего из Сити, прекратил бесполезный торг. Из привезенного товара он сам, с поспешностью, отобрал годные банки — их набралось едва ли половина.

Прямо там, у заваленного соломой прилавка, мы сговорились о новой партии: чистое стекло, идеальное горло и бережная доставка на Кинг-стрит к концу месяца. Цену я утвердила твердую, собственноручно записав ее на обороте счета. Задаток я выдала весьма скромный, особо оговорив, что окончательный расчет произведу лишь после полного осмотра всей партии.

Когда мы закончили, стрелка моих карманных часов уже опасно приблизилась к полудню. Помня о назначенной встрече, я поспешила к карете. Дорога от Блэкфрайерс до Мэйфэра в этот час тянулась томительно долго, и у своего крыльца на Кинг-стрит я оказалась лишь в начале первого.

Времени оставалось совсем немного, а приглашение графини Уэстморленд было из тех, какими в свете не пренебрегают. Тем более она звала меня не на многолюдный раут, а в самый тесный круг, и строки её утренней записки до сих пор стояли у меня перед глазами: «Миледи, столица в ваше отсутствие решительно лишилась очарования; меж тем у меня есть к вам предмет для разговора, едва ли пригодный для ушей обыкновенных посетителей гостиных. Приезжайте без церемоний, к четырем часам».

Выказать пренебрежение леди Уэстморленд сейчас было бы неосмотрительно, а до назначенного часа оставалось немного, и я отдалась в распоряжение Джейн. Дорожное платье, пропахшее угольным дымом мастерской и сыростью стекольного склада, было снято. Я смыла с лица городскую копоть, и Джейн затянула меня в темно-зеленый шелк — достаточно богатый, чтобы отвечать обществу, в которое меня звали, и достаточно строгий, чтобы не походить на просительницу. Без четверти четыре карета уже несла меня на Гросвенор-сквер.

Дом графини издалека приветствовал меня сиянием парадных окон, а у подъезда уже замерло несколько незнакомых мне карет. Мой экипаж пристроился следом; лакей поспешил распахнуть дверцу, и я поднялась по каменным ступеням.

Мое новое положение дало о себе знать едва ли не с порога: дворецкий, принимая манто, склонился с почтением куда более глубоким, чем обыкновенно. Сама хозяйка дома сочла возможным встретить меня в холле — знак внимания, прежде ею никогда мне не оказываемый, — и тотчас увлекла в гостиную.

— Графиня Хавершем, — произнесла она, и в ее интонации угадывалось удовлетворение знатока, любующегося плодами собственных трудов. — Наконец-то. Позвольте мне представить вас нашему кругу.

Гостей действительно было немного, едва ли более десяти особ, и одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в исключительности этого собрания. Здесь не было ни склонных к хихиканью девиц, ни почтенных матрон, приглашаемых лишь ради счета. Двое сухощавых джентльменов, чья безупречная осанка выдавала долгие годы, посвященные государственным департаментам, вполголоса беседовали у окна; пожилой джентльмен в темном платье с лиловыми отворотами, несомненно принадлежащий к высшему духовенству, грел руки у огня. Леди Уэстморленд вела меня по зале без малейшей поспешности, роняя имена с изящной небрежностью, которая служит верным признаком истинного достоинства: чем более весомо имя в Сент-Джеймсе, тем с большим хладнокровием его называют.

— Мистер Перегрин Тэлбот, из министерства финансов... доктор Прайс, декан... сэр Уильям Ноллис...

Имена следовали одно за другим, и я отвечала на поклоны, стараясь запечатлеть в памяти каждое лицо.

— А это, — графиня мягким движением увлекла меня в сторону, — его королевское высочество герцог Кентский.

Передо мной стоял джентльмен лет тридцати с небольшим, рослый, в безупречном темном фраке, с правильными, приятными чертами лица и строгой военной выправкой, которую не способен скрыть никакой костюм. Он поклонился с отменной учтивостью, в которой не было и тени королевского снисхождения.

— Графиня. До меня доходили известия о ваших саутуоркских трудах, и, признаться, я давно искал случая засвидетельствовать вам свое почтение, — голос его отличался редкой ровностью, свойственной особам, привыкшим к беспрекословному вниманию. — В наш век, когда столь многие почитают за благо лишь получение ренты, леди, которая собственными усилиями учреждает полезное заведение и дает содержание десяткам семей, — явление слишком редкое, чтобы я мог обойти его вниманием.

— Боюсь, ваше высочество, благосклонность света преувеличивает мои скромные заслуги, — возразила я. — Мои попечения касаются лишь заготовки припасов для флота Его Величества; согласитесь, в столь прозаическом занятии едва ли возможно отыскать пищу для воображения.

— Напротив. Снабжение армии и флота есть то самое основание, на котором держатся куда более громкие триумфы, чем те, что прославляются поэтами. Я провел достаточно времени в гарнизонах, чтобы усвоить: дурная провизия способна погубить больше полков, чем французская артиллерия.

Беседа наша завязалась весьма живо, и я к удивлению своему нашла ее приятной. Его высочество говорил со знанием дела и расспрашивал со всей серьезностью, чуждой пустому светскому суесловию: его занимали способы сбережения припасов, стоимость фунта и неизбежные потери при доставке. Когда же я упомянула о необходимости школ для детей бедных, он отозвался с горячим одобрением, заметив, что просвещение низших классов есть священный долг, а не праздная милость.

Слушая суждения герцога — столь здравые и исполненные сострадания, — я едва не оставила прежнюю настороженность. И все же за этой безупречной картиной крылось нечто, заставившее меня помедлить с выводами. При всем своем обаянии, выучке и снисходительности этот джентльмен таил в себе жесткость и затаенную обиду. Так выглядит человек, который привык, что его обходят вниманием, и научился нести это бремя с высоко поднятой головой

Вскоре был предложен легкий ужин, лишенный церемонности большого обеда: холодные блюда, желе, оранжерейные фрукты и вина. Гости вели себя с непринужденностью, какая отличает общество равных, и общая беседа вскоре разделилась. Джентльмены из министерств увлекли за собой декана, заняв его вполголоса разговором, в котором то и дело угадывались упоминания Уайтхолла и Его Величества; его высочество переходил от одной группы к другой, и всюду, как я успела заметить, к его словам прислушивались с почтением чуть более глубоким, чем то, что принято оказывать обычному гостю. Постепенно общество рассредоточилось по зале, и получилось так, что мы с графиней остались одни у камина, возле двух кресел, расположенных столь удачно, чтобы беседующие были скрыты от чужого внимания.

Леди Уэстморленд первой опустилась в кресло, поправила лорнет на золотой цепочке и с минуту хранила молчание, устремив взор на пламя, словно обдумывая свои слова. Я безмолвствовала. Опыт подсказывал мне: истинную причину моего приглашения графиня откроет именно сейчас, у этого камина.

— Как удачно, что вы устроили наконец свои норфолкские дела, — произнесла она, не отводя взгляд от огня. — Положение замужней дамы дает женщине вес, какого она лишена во вдовстве. Теперь с вами станут считаться, Катрин. А это обязывает к разборчивости. Гораздо большей, чем вы могли позволить себе ранее.

— Я всегда почитала разборчивость добродетелью, графиня, — отозвалась я.

— Прежде обстоятельства не оставляли вам выбора, — она улыбнулась самым краешком губ. — Вы искали союза там, где видели опору, и были правы. Но сейчас всё переменилось. Те лица, что еще вчера казались надежным убежищем, теперь сами ищут, на кого бы опереться. Держитесь от них подальше, если не хотите упасть вместе с ними.

Я хранила молчание, и она, удовлетворенная моим вниманием, продолжала:

— Возьмите хотя бы некоторых из августейших знакомых. В море они, возможно, и хороши, но на суше совершенно теряют разум и вечно затевают игры не по средствам. Поговаривают, в одной известной резиденции сейчас в величайшей ярости, и старший брат более не намерен терпеть подобные безрассудства. Но это, разумеется, лежит вне круга наших забот. Я веду лишь к тому, графиня, что даме вашего положения надлежит тщательно взвешивать, чье имя поминается возле ее собственного. Иное соседство возвышает, иное пятнает. А отмыть репутацию в Лондоне куда труднее, чем заработать состояние.

Ни одного открытого имени. Ни единого слова, какое можно было бы повторить, не прослыв при этом вульгарной сплетницей. И при всем том сказано было все: герцог Кларенс — фигура опасная, держитесь от него подальше; союз, что вы с ним заключили, простителен был отчаянному положению вдовы, но ныне вы графиня и более не вправе рисковать репутацией. Я склонила голову с прилежанием понятливой ученицы.

— Вы куда лучше меня знаете светские течения, графиня. Я непременно обдумаю ваше предостережение об излишней опрометчивости.

— Я была уверена, что вы поймете мое беспокойство, — графиня отставила чашку, переходя к существу дела так же сухо и деловито. — К слову о достойных соседствах. Я передала ваш проект по обустройству приходских школ для бедноты.

— Надеюсь, его рассмотрят в ближайшее время? — спросила я.

— Проект встречен с одобрением. Но пока идет война, правительство не даст на это ни шиллинга. Впрочем, ваше имя уже упомянуто при дворе, а это имеет куда большую цену, чем золото. Мне бы хотелось видеть вас среди попечительниц нашего Благотворительного Общества. Графиня Хавершем во главе совета... Согласитесь, это звучит солидно. На будущей неделе у нас заседание комитета. Будут джентльмены из Уайтхолла и одно весьма почтенное лицо. Вам необходимо там быть. Вы ведь понимаете, Катрин, что ваш новый статус требует подобающего веса в свете, а не только умелого распоряжения мануфактурами?

Вот оно. Меня снова опутывали невидимыми обязательствами — мягко, неспешно, по всем правилам светского искусства, выставляя вперед доводы столь здравые, что возразить им значило бы выказать неблагодарность. Но я знала, что благотворительность служила лишь благопристойным фасадом, истинное же намерение скрывалось за «джентльменами из Уайтхолла» и «почтенным лицом». А предостережение относительно герцога Кларенса теперь открылось мне со всей ясностью: меня не оберегали от опасности, меня лишь уводили прочь от чужого влияния к собственному. Однако ответить решительным отказом в эту минуту было бы непростительной грубостью и безумием.

— Я тронута вашим доверием, графиня, — произнесла я, взвешивая каждое слово. — Однако позвольте мне просить у вас некоторого времени на размышление, чтобы я могла сообразовать это намерение с моими обязанностями в Норфолке.

Мой ответ ее вполне удовлетворил, и остаток вечера прошел в приятных светских пустяках. Однако я покидала Гросвенор-сквер с неотвязным чувством, какое испытываешь, ступив на роскошный ковер парадной гостиной, под которым скрываются глубокие расщелины, и вся эта светская благопристойность — лишь искусный фасад чужой игры.

Глава 13

Хавершем-холл показался из-за поворота в начале второго дня пути, в морозный послеполуденный час, когда блёклое зимнее солнце зависло над самым горизонтом, окрасив снег по кромке полей в холодное золото. Я узнала бы эти крученые трубы и побуревший от двух столетий кирпич издалека, но в этот раз над домом стояло нечто, чего там не должно быть.

Дым.

Не тонкие, ровные струйки из каминных труб, поднимавшиеся в неподвижном морозном воздухе прямыми седыми столбами, а бурый, стелющийся дым, валивший откуда-то снизу, от восточного крыла, и расползавшийся по парку грязной пеленой. Сердце у меня оборвалось и ухнуло куда-то вниз, к промёрзшим половицам кареты.

— Норт! — Я ударила ладонью в переднюю стенку экипажа. — Гони! Что-то горит!

Карету тут же бросило вперёд так, что Джейн, дремавшая в углу, кубарем повалилась на дорожную корзину и испуганно вскрикнула. Лошади перешли на рваный галоп; колёса загремели по подмёрзшей колее, и весь экипаж заходил ходуном, как лодка на волне. Я вцепилась одной рукой в кожаную петлю, другой придерживая шляпу, и не отрывала взгляда от бурого облака, силясь разобрать, дом ли это полыхает, или службы, или, упаси боже, моё восточное крыло со всеми трубами, балками и недостроенным баком на мансарде.

Дик, ехавший верхом возле кареты, пригнулся к шее коня и вырвался вперёд; я видела сквозь мутное стекло, как он, не дожидаясь нас, пустил жеребца прямо через подъездной круг к источнику дыма, на ходу распахивая полу пальто, под которой, я знала, у него всегда был пистолет.

Карета влетела в ворота, проскрежетала по гравию и встала так резко, что меня едва не сбросило с сиденья. Я рванула дверцу прежде, чем Норт успел спрыгнуть с козел, и, путаясь в подоле редингота, выбралась наружу, в стылый воздух, насквозь пропитанный угольной гарью и резко остановилась.

Дом стоял целёхонек. Ни единого язычка пламени в окнах, ни паники, ни беготни с вёдрами. Бурый дым шёл не из стен, а из длинной траншеи, прорытой вдоль всей северной стороны восточного крыла, от угла дома вниз по склону, к той самой грабовой изгороди, за которой Дик назначил место для сливной ямы. Вдоль траншеи, через равные промежутки, тлели и чадили десятка полтора низких угольных куч, прикрытых сверху листами старого кровельного железа и обложенных дёрном. Над ними-то и стояло марево, которое я издали приняла за пожар.

Возле ближайшей кучи, с лопатой в руках, стоял мистер Сэмюэл Радд и взирал на мою стремительно подъехавшую кавалькаду с выражением кислейшего недоумения.

— Мистер Радд, — выговорила я, переводя дух и чувствуя, как колотится сердце где-то под самым горлом. — Что. Здесь. Происходит.

— Землю грею, миледи, — отозвался он так буднично, словно я застала его за чашкой утреннего чая, а не посреди дымящегося поля. Он воткнул лопату в мёрзлый отвал и обтёр запястьем лоб, отчего на нём осталась широкая чёрная полоса. — Дик верно сказал: грунт на два фута промёрз намертво, кайло от него отскакивает, что от наковальни. Раньше марта не взять, а мне траншея нужна сейчас, потому как трубы я хочу укладывать, пока в крыле плотники возятся с перегородками, чтоб два дела разом шли, а не одно за другим.

Он повёл чёрной ладонью вдоль дымящейся канавы.

— Вот я и подумал: если разложить малые угольные костры по линии будущей траншеи, накрыть железом и дёрном, чтоб жар шёл вниз, в землю, а не на ветер. За ночь да за день прогревает на полтора-два фута. Прокопали отрезок, перенесли костры дальше, и снова. Медленно, миледи, и уголь жрёт без совести, зато дело движется.

Я молчала, переводя дух и глядя на эту вереницу чадящих куч, на тёмную ленту уже отрытой траншеи, на лоснящиеся от пота, перемазанные сажей лица слуг, которые при моём появлении побросали лопаты и теперь топтались поодаль, не зная, гневаться будет хозяйка или хвалить. Облегчение схлынуло так же стремительно, как накатило, оставив после себя противную слабость в коленях и злость — не на Радда, на собственный испуг.

— Мистер Радд, — произнесла я, заставив голос звучать ровно, — в следующий раз, когда вы вздумаете развести пятнадцать костров вдоль стены моего дома, будьте так любезны послать мне в Лондон записку из двух строк. Иначе я буду въезжать в собственные ворота с твёрдым убеждением, что Хавершем-холл горит дотла, а это, уверяю вас, дурно сказывается и на лошадях, и на моём сердце.

Радд хмыкнул, ничуть не смутившись, и снова взялся за лопату.

— Дому ничего не делается, миледи. Я кучи от стены на десять ярдов отнёс, ветер с запада, искру к крылу не потянет, я за этим слежу. — Он воткнул лопату, помолчал и прибавил уже мягче, будто извиняясь не за дым, а за самую дерзость затеи: — А идея-то добрая вышла. К весне у нас траншея будет готова, сэкономим месяц, не меньше.

Спорить с этим было невозможно, да я и не собиралась. Идея и впрямь была хороша; меня подвело только то, что человек, измеряющий время чугуном и углём, начисто не задумывался, как его дымы выглядят с дороги для возвращающейся издалека хозяйки.

— Хорошо, — сказала я. — Грейте вашу землю. Но записку впредь непременно.

— Будет вам записка, — буркнул он, и я поняла, что для мистера Радда это равносильно клятве на Библии.

Я ещё раз оглядела дымное хозяйство, кивнула молча наблюдавшему за всем этим Дику, чтобы распряг лошадей, и пошла к крыльцу, на ходу стягивая отсыревшие перчатки. Джейн, оправившаяся от падения на корзину, семенила за мной, прижимая к груди мой несессер и бормоча себе под нос что-то о кострах, которые пугают честных людей до полусмерти.

В холле меня встретил Фентон — невозмутимый, как всегда, словно облако бурого дыма за окнами было самым обыкновенным украшением зимнего парка.

— С возвращением, миледи. Надеюсь, дорога была сносной.

— Дорога была сносной, Фентон, пока я не вообразила, что въезжаю на пепелище. Отчего вы не предупредили меня запиской об упражнениях мистера Радда?

— Мистер Радд, миледи, — отозвался дворецкий с тончайшим оттенком неодобрения, — затеял свои костры третьего дня, когда вы уже выехали из Лондона. Записка не успела бы вас догнать. Я взял на себя смелость лишь проследить, чтобы вблизи дома держали наготове бочки с песком и водой. — Он принял у меня перчатки и накидку. — Его сиятельство, к слову, провёл возле этих костров полдня и пребывал в превосходном расположении духа.

— Не сомневаюсь, — пробормотала я. Граф и Радд, две стихии, нашедшие друг друга; страшно было даже представить, до чего эти двое договорятся в моё отсутствие. — Где граф сейчас?

— Ожидают вас к обеду, миледи. Велели передать, что без вас за стол не сядут, как бы ни бранились на вашу медлительность.

Я невольно улыбнулась. В этой ворчливой формуле было больше тепла, чем в ином пространном изъявлении радости.

Поднявшись к себе, в восточное крыло, где из-за стен доносился глухой стук плотницких молотков, я с наслаждением сбросила пропылённое дорожное платье. Джейн уже хлопотала с кувшином горячей воды; я смыла с лица и рук угольную копоть и въевшуюся за два дня пути дорожную пыль, и одно это вернуло мне половину утраченного душевного равновесия. Затем Джейн затянула на мне домашнее платье тёплого винного цвета, заколола наскоро волосы, и я спустилась в малую столовую, чувствуя себя наконец человеком, а не загнанной почтовой клячей.

Граф уже сидел во главе небольшого стола, накрытого у жарко горящего камина, и при моём появлении опустил газету, оглядев меня поверх неё с прищуром, который у него заменял улыбку.

— А, графиня. Вернулись. И, насколько я могу судить по топоту, с каким ваша карета влетела во двор, успели вообразить себе пожар, потоп и нашествие французов разом. — Он отложил газету и кивнул на кресло напротив. — Садитесь, садитесь. Бакстон извелась, держа ваш суп горячим.

— Я вообразила пожар, Артур, и только. На потоп и французов меня уже не хватило, — отозвалась я, опускаясь в кресло. — Мистер Радд развёл вдоль дома костров, как перед осадой.

— Чудесный человек, — с искренним удовольствием объявил граф, пока Фентон бесшумно разливал суп. — Я провёл с ним у этих костров полдня и узнал о свойствах мёрзлой земли больше, чем за все семьдесят лет, что по ней хожу. Знаете ли вы, что грунт держит тепло, как печной кирпич, и если прогреть его сверху, он оттаивает вглубь на несколько футов? Я не знал. И, признаться, дожил бы до могилы в блаженном неведении, не явись в мой дом ваш ланкаширский медведь.

— Я начинаю опасаться, — заметила я, принимаясь за суп, — что, вернувшись однажды из Лондона, застану вас обоих за рытьём подкопа под библиотеку.

— Превосходная мысль. Непременно ему передам. — Граф пригубил вино и поглядел на меня уже внимательнее. — Но довольно о земле. Рассказывайте про Лондон. Сити по-прежнему стоит, надеюсь, и не утонул в собственном тумане?

Я рассказывала за супом и за жарким, придерживаясь того, что предназначалось для застольной беседы, и оставляя на потом то, что предназначалось для кабинета. Лондон стоял. Сезон без меня осиротел, по уверению леди Уилкс. Я пересказала графу безопасные сплетни, те, что ходят по гостиным открыто и не стоят дороже бумаги, на которой их пишут: про дочь баронета Стэнхоупа, сбежавшую в Гретна-Грин с учителем итальянского, про маркиза Честерфилда, спустившего свою знаменитую псарню безродному суконщику из Лидса, про миссис Лесли, которую якобы видели на пакетботе во Францию.

Граф слушал, ел и комментировал с желчной меткостью, ради которой, подозреваю, и затевал расспросы.

— Учитель итальянского, — фыркнул он, отставляя вилку. — В моё время дочери баронетов бежали хотя бы с гвардейскими офицерами. Измельчал товар, графиня. Скоро станут бегать с лакеями, и притом почитать это за романтическое приключение... А Честерфилд получил по заслугам. Человек, который любит лошадей больше людей, рано или поздно проиграет и тех и других.

— Вы суровы, Артур.

— Я стар. Это привилегия, я вам уже объяснял. — Он отломил кусочек хлеба. — Что ещё? По вашему лицу, графиня, я вижу, что главное вы приберегли. Вы всегда придерживаете лучшую карту, пока не выйдут все мелкие.

Я улыбнулась. От этого старика мало что укрывалось.

— Главное — в кабинете, — ответила я негромко, кивнув на застывшего у буфета Фентона. — Я заказала пресс, Артур. У мистера Брамы. Того самого, что делает несокрушимые замки. Гидравлическую машину, которая выжмет сок из свёклы быстрее и чище, чем сотня работников с прессом винодела.

Граф приподнял бровь.

— Брама это не его ли замок выставили в витрине с обещанием двухсот гиней тому, кто его отопрёт, и он стоит там запертый по сей день, на посмеяние всем взломщикам королевства?

— Тот самый.

— И этот господин взялся давить вам свёклу. — Граф покачал головой с непритворным восхищением. — Графиня, вы запрягаете лучших механиков Англии в самую прозаическую телегу, какую только можно вообразить. Это, признаться, доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Что вы ему сказали — для чего вам пресс?

— Что давлю ботву на корм скоту.

— И он поверил?

— Ни на пенни. Но мистера Брама, кажется, чужие тайны занимают меньше, чем его собственные манжеты.

— Достойный человек, — заключил граф, поднимаясь из-за стола. — Перейдем в кабинет, Катрин. Вы должны мне несколько партий в пикет.

Мы перешли в его кабинет в глубине дома. Граф устроился в своем привычном кресле у камина, я присела напротив за ломберный столик и чуть помедлив, заговорила:

— Есть ещё одно дело, Артур, и оно касается вас более, чем меня, — взяв со стола приготовленную лакеем колоду, я привычным движением сняла карты и принялась сдавать их, по две за раз. — Графиня Уэстморленд настоятельно зовёт меня возглавить совет Благотворительного Общества. Школы для бедноты, попечительство, заседания комитета, на которых, как она дала понять, будут присутствовать некие джентльмены из Уайтхолла и одно весьма почтенное лицо, чьё имя она не назвала.

— Ах вот как, — протянул граф, и в его голосе пропала вся прежняя лёгкость. — И что же вы намерены ответить достопочтенной графине?

— Я намерена отказаться.

Несколько секунд он молча смотрел на меня, и я не могла понять, что за расчёты ходят за его тяжёлыми веками.

— Под её благотворительностью, — продолжила я, — лежит не милосердие, а партия. Школы — фасад. Ей нужны мой титул, мои деньги и моя репутация, чтобы подпереть ими собственную игру, в которую я не желаю быть втянутой. Но титул, которым она желает подпереть свою игру, — ваш, Артур. И прежде чем я напишу ей отказ, я должна знать: не повредит ли вам, если графиня Хавершем публично откажет графине Уэстморленд? Эта дама злопамятна, а вы живёте в свете дольше моего.

Граф долго молчал, разглядывая меня с каким-то новым выражением, в котором насмешка мешалась с чем-то, чему я не сразу подобрала имя.

— Я верно вас понял, графиня, — произнёс он наконец, медленно, отставляя свой бокал. — Вы спрашиваете у меня дозволения. Вы, выторговавшая у меня семь страниц соглашения, по которым я не смею и носа сунуть в ваши дела, сидите тут и осведомляетесь, не повредит ли мне ваш отказ светской интриганке.

— Я спрашиваю не дозволения, — поправила я. — Я спрашиваю, не заденет ли это вас. Это разные вещи.

— Разные, — согласился он, и губы его дрогнули. — И, признаться, вторая мне куда приятнее первой. — Он откинулся в кресле и махнул рукой с поистине монаршим пренебрежением. — Отказывайте, Катрин. Отказывайте на здоровье, и притом так, чтоб у достопочтенной леди Уэстморленд кусок в горле застрял. Мне, видите ли, глубочайшим образом всё равно, что обо мне думают в её гостиной. Я пережил трёх премьер-министров, две войны и собственную дурную славу, переживу и обиду этой дамы. А что до моего имени, — он усмехнулся, — так оно за четыреста лет повидало столько, что одним отказом его не запятнать. Скорее уж вы окажете старику услугу: он сможет до конца своих дней рассказывать, как его жена осадила саму Уэстморленд.

Я почувствовала, как с плеч сходит тяжесть, которую я и не сознавала, пока несла.

— Благодарю, Артур.

— Не за что. Это самое приятное поручение, какое вы мне давали с самой нашей свадьбы. — Он потянулся было к бокалу, но я успела раньше: накрыла ладонью и отодвинула вино к краю стола, подальше от его руки.

— А вот это, — сказала я, — днём вам ни к чему.

Граф уставился на меня так, будто я отняла у ребёнка любимую игрушку.

— Это, графиня, кларет. Превосходный кларет урожая, который вы по молодости лет не застали.

— Это кларет, который к вечеру отзовётся в ваших суставах, и вы будете полночи ворочаться и бранить весь свет, а наутро во всём обвините Грилли. Днём вино вам ни к чему, Артур. Доктор Моррис сказал, что при вашем недуге крепкое вино прибавляет жару крови и тянет дурную влагу к сочленениям.

В этот момент дверь тихо отворилась, и в кабинет вошел Фентон. Он бесшумно приблизился к ломберному столику, собираясь установить серебряный поднос с декантером кларета, чистыми бокалами и коробкой свечей.

— Овсяной воды его сиятельству, — распорядилась я, кивнув застывшему дворецкому, — а это унесите обратно.

— Овсяной воды, — повторил граф таким тоном, каким приговорённый повторяет приговор. — Я уже тебе говорил Фентон, что женился на фельдмаршале. Под видом кроткой вдовы в дом проник интендант, который теперь сажает меня на солдатский паёк.

— Сию минуту, ваше сиятельство, — невозмутимо отозвался Фентон, и я могла бы поклясться, что в уголках его рта дрогнуло нечто похожее на одобрение.

— Вечером, — смилостивилась я, — за ужином, вам будет позволен один бокал. Один, Артур.

— Один бокал, — проворчал он. — Знаете, чем кончают мужья, которых жёны поят овсяным отваром и считают им бокалы? Они доживают до глубокой, бессмысленно долгой старости, всем на досаду.

— Я на это искренне рассчитываю, — ответила я, на что старик довольно фыркнул.

Спустя час, оставив графа дремать в кресле над газетой, я разыскала мистера Радда. Он успел отмыть руки, хотя сажа из-под ногтей, подозреваю, не сходила у него никогда, и теперь сидел в малой нижней комнате восточного крыла, отведённой ему под чертёжную, склонившись над листом бумаги при свете двух свечей. Перед ним стояла грубая глиняная модель — я не сразу узнала в ней наш прачечный титан в миниатюре.

— Миледи, — он поднялся, отодвинув табурет. — Хорошо, что вы зашли. У меня к вам разговор про бак.

— Слушаю, мистер Радд.

— Тот, что в прачечной, хорош, — начал он, тыча карандашом в глиняную модель, — да только верх у него открытый, под крышкой с горловиной. Это для пробы годилось: пар уходит вверх, в потолок, давления не копится, взорваться нечему. Но в вашем крыле, миледи, бак встанет на мансарде, в жилой части, под самой кровлей. Если он будет пыхать паром, балки за зиму сгниют.

— Это я понимаю, — кивнула я. — И что вы предлагаете?

— А вот что. — Он развернул ко мне свой лист, и я наклонилась над чертежом. — Бак я закрою. Крышку посажу на болты, с просмолённой прокладкой, как стык лечили. Но если запереть его совсем, без отдушины, он мне рано или поздно рванёт, стало быть, ему нужен выход, но выход с умом.

Карандаш его заскользил по бумаге.

— Поверх бака я выведу трубу. Не прямо вверх, в комнату, а вбок и в дымоход, в тот самый, что от каминов идёт. Пар по этой трубе будет уходить туда же, куда и печной дым, на улицу, через крышу. А чтоб пар шёл только наружу, а не задувало обратным сквозняком из дымохода в бак, я на трубу поставлю вот эту штуку.

Он постучал карандашом по странному рисунку: что-то вроде маленькой откидной заслонки на оси, прикрывающей устье трубы изнутри.

— Лепесток на петельке. Пар изнутри давит — лепесток откидывается, пар выходит. Снаружи задувает — лепесток сам прижимается и запирает трубу. В одну сторону пускает, в другую держит. Я такие видал на рудничных насосах, что воду из шахт качают, там их на всосе ставят, чтоб вода назад не уходила. Только там он для воды, а я приспособлю для пара.

Я смотрела на этот рисунок — на простую откидную пластинку, которая впускала в одну сторону и запирала в другую, — и внутри у меня всё пело. Передо мной был обратный клапан. Самый обыкновенный обратный клапан, без которого в моё время не работала ни одна водопроводная система. Этот ланкаширский самоучка просто взял грубый железный механизм из глубоких шахт и изящно приспособил его для обычного домашнего быта, где до такого совмещения технологий еще никто не додумался.

— Мистер Радд, — медленно проговорила я, — а если поставить такой же лепесток не только на пар, но и на воду? На трубу, что от бака идёт вниз, к ванне. Чтобы вода шла только вниз и никогда не поднималась обратно по трубе, что бы там ни случилось в баке?

Радд замер. Карандаш повис над бумагой. Он поглядел на меня сначала с подозрением, потом с ревнивым изумлением мастера, который услышал дельную мысль из неожиданных уст и злится, что не додумался сам.

— А ведь верно, — пробормотал он. — Чёрт меня раздери, миледи, верно. Поставить по такому лепестку на каждом колене, и вода у вас потечёт, куда велено. — Он схватил карандаш и принялся черкать, бормоча себе под нос. — На холодную линию, на горячую, на слив... И тогда мне без надобности тот вентиль, что я хотел на ночь вручную закрывать от мороза, оно само...

Он оборвал себя на полуслове, поднял на меня глаза, и в них впервые за всё наше знакомство не было ни тени всегдашнего недовольства.

— Откуда вы это знаете, миледи? — спросил он прямо, без обиняков. — Это не дамское знание и не книжное.

— Я много думала о воде, мистер Радд. Больше, чем вы можете вообразить. И видела достаточно, чтобы знать: ваша заслонка — это великая вещь. Гораздо большая, чем кажется. Запатентуйте её, как закончим с домом. И титан, и заслонку.

— Кто ж даст патент на лепесток для купальни, — буркнул он, но я видела, что мысль уже засела в нём, как заноза, и не отпустит.

— Дадут, — сказала я твёрдо. — Поверьте мне, мистер Радд, дадут, и ещё спасибо скажут.

Из-за двери раздался знакомый стук трости.

— Что у вас тут за заговор? — Граф, проснувшийся и заскучавший, стоял на пороге, опираясь на набалдашник. — Я слышу слова «бак», «пар» и «рванёт». Извольте посвятить меня, иначе я воображу худшее.

— Мистер Радд нашел способ усмирить пар, Артур, — сказала я. — Он догадался поставить на вытяжку рудничный клапан, который выпускает пар наружу и не пускает холодный воздух обратно. И, кажется, сам не вполне понимает, какую важную деталь он только что перенес в быт.

— Лепесток на петельке, и только, — проворчал Радд.

— Покажите, — велел граф и, к моему изумлению, уселся возле инженера и склонился над чертежом с живейшим любопытством.

Так они и просидели до самых сумерек, голова к голове, ворча и споря над листом бумаги, а я стояла рядом, и думала, что Лондон, с его интригами и графинями, плетущими партии, и в подмётки не годится этому вечеру.

Ужинали мы втроём. Я нарушила обычай, по которому мистеру Радду полагалось столоваться отдельно: после клапана отсылать его на кухню было бы преступлением против здравого смысла. Граф, против ожидания, ничуть не воспротивился — напротив, посадил инженера по правую руку от себя и весь ужин вытягивал из него истории про ланкаширские мануфактуры, про водяные колёса, про хозяев, с которыми Радд переругался, и про машины, которые он им оставил.

Радд, отмякший от хорошего вина и невиданного внимания графа, рассказывал неожиданно складно, и я узнала о нём больше за один ужин, чем за все дни стройки: что вырос он возле прядильной фабрики, что мать его была ткачихой, а грамоте и счёту он выучился сам, по украденным у мастера чертежам и запискам, что трёх хозяев он бросил оттого, что те жалели денег на доброе железо и ставили дешёвое, а он не желал, чтоб его машины калечили людей.

— Дешёвый металл, — говорил он, постукивая вилкой по столу, — Лопнет вал на полном ходу и нет человека. Я лучше уйду без жалованья, чем поставлю заведомую дрянь.

— Достойно, — кивал граф, подливая ему вина. — В армии за дрянной порох вешали интендантов. Жаль, на мануфактурах нет такого правила.

После ужина мы, не сговариваясь, перебрались в библиотеку, к камину и картам. Радд в пикет не играл и поначалу отнекивался, но граф усадил его и за полчаса обучил азам, после чего инженер с угрюмой методичностью принялся нас обыгрывать, считая карты так же безошибочно, как считал заклёпки. Граф пришёл в полный восторг.

— Вот это противник! — гремел он, бросая карты. — Не то что вы, графиня, с вашей снисходительностью к старику. Мистер Радд, оставайтесь в Норфолке. Я буду платить вам сверх жалованья за одни лишь вечера пикета.

— Мне дом достроить надо, ваше сиятельство, — степенно отвечал Радд, забирая очередную взятку. — А там видно будет.

Разошлись мы поздно. Я поднималась к себе по гулкой лестнице восточного крыла, мимо притихших на ночь плотницких лесов, и думала, что не помню, когда последний раз так покойно и хорошо проводила вечер. Граф был доволен, инженер был доволен, дом понемногу обрастал трубами и клапанами, и даже промёрзшая земля сдавалась под угольными кострами Радда. Засыпая, я успела подумать, что завтра воскресенье и снова придётся ехать в холодную церковь, и что надо будет проследить, чтоб граф надел тёплое, и на этой хозяйственной мысли уснула.

Утро выдалось ясное и морозное. Стоял конец января — кажется, последнее воскресенье месяца, день памяти какого-то местного святого, особо чтимого в норфолкских приходах, по случаю чего в церкви ждали проповедь подлиннее обыкновенного и сбор пожертвований в пользу приходских вдов. Граф не бунтовал и покорно дал укутать себя в меха и обложить горячими кирпичами, лишь ворчал, что из него делают рождественский пудинг, который несут к столу под колпаком.

Норманнская церковь на пригорке встретила нас перезвоном и стылым полумраком, в котором дыхание прихожан поднималось белёсыми облачками. Преподобный мистер Эймс читал долго и проникновенно, певчие старались, граф подпевал вполголоса, изредка косясь на меня с видом узника, отбывающего повинность. После службы, на церковном дворе, повторился знакомый обряд представлений и поклонов, но в этот раз меня уже встречали не как диковину, а почти как свою.

Миссис Дакр, супруга соседа-сквайра, с тремя дочками наперевес, немедленно завладела мною и принялась с настойчивостью, какую дают лишь матримониальные заботы, выспрашивать о лондонских модах и о том, правда ли, что рукава нынче носят короче.

— Так и есть, миссис Дакр, — отвечала я серьёзно. — И настолько коротки, что почтенные матроны в Мэйфэре уже ропщут о падении нравов.

— Слышали, девочки? — торжествующе обернулась миссис Дакр к дочерям. — Я же говорила!

Глуховатый майор Биркетт, оттеснив дам, осведомился на весь двор, правда ли, что в Лондоне опять болтают о мире с французом, и, не дожидаясь ответа, объявил, что миру этому он не верит. Граф, к которому был, в сущности, обращён этот монолог, согласно покивал и заметил, что в кои-то веки совершенно солидарен с майором.

Сквайр Дакр улучил минуту и, отведя графа в сторонку, завёл с ним вполголоса какой-то разговор, в котором я уловила слова «канал», «баржи» и «к лету». Слух о том, что новая графиня затевает оживить мёртвую воду, уже расползся по округе, и местные землевладельцы, прикинув собственную выгоду от дешёвого водного пути, смотрели на меня теперь с интересом куда более живым, чем диктовало бы простое любопытство.

Выторгованные приличиями полчаса я отмерила графу с точностью аптекаря и, заметив, что нос его опасно покраснел, а сам он начал чаще обыкновенного опираться на трость, решительно увлекла его к карете, раскланявшись с прихожанами. Обратной дорогой Артур дремал, привалившись к меховой полости, и я с нежностью, какой сама от себя не ждала, смотрела на этого несносного, упрямого старика и думала, что, пожалуй, привязалась к нему сильнее, чем входило в мои расчёты.

Карета прошуршала по гравию и встала у крыльца Хавершем-холла. Дым над восточным крылом, я отметила с облегчением, стал реже — должно быть, Радд перенёс часть костров дальше по траншее. Лакей откинул подножку, помог графу сойти, и мы поднялись по стёртым ступеням в тёплый холл.

Фентон ждал нас внутри. И уже по тому, как он стоял — слишком прямо, с лицом более непроницаемым, чем обыкновенно, словно ему стоило труда удерживать на нём свою всегдашнюю невозмутимость, — я поняла, что в наше отсутствие что-то случилось.

— Милорд, — произнёс дворецкий, и в его голосе мне почудилась едва уловимая запинка, та крохотная трещина, какую даёт даже самый вышколенный слуга, когда не знает, как доложить о небывалом. — Миледи. В ваше отсутствие прибыли... посетители. Я взял на себя смелость проводить их в малую гостиную и распорядился подать чаю.

Граф, разматывавший шарф, замер.

— Посетители? — переспросил он. — Какие ещё посетители в воскресенье, Фентон? Я никого не жду.

Дворецкий помедлил долю секунды, и эта доля секунды сказала мне больше, чем сказали бы любые слова.

— Полагаю, милорд, — выговорил он наконец, отводя глаза, чего за много лет безупречной службы, как я подозревала, с ним не случалось ни разу, — будет лучше, если вы увидите сами.